Цыб С.В.

Древнерусское времяисчисление в "Повести временных лет"

            Книга является основным пособием по читаемому автором курсу лекций Историческая хронология

            Рецензенты:
            кафедра вспомогательных исторических дисциплин
            историко-архивного института
            Российского гуманитарного государственного университета (Москва); кандидат исторических наук доцент А.В.Старцев
 

            Ц 93   Цыб С.В. Древнерусское времяисчисление в "Повести временных лет":
            Монография. Барнаул : Изд-во Алтайск. ун-та, 1995. 147 с.

В монографии рассматриваются проблемы древнерусского времяисчислени (XI - начало XII в.), отразившегося на страницах древнейшей русской летописи -- "Повести временных лет". Реконструкция времяисчмслительных систем, применявшихс жителями Киевской Руси, позволяет произвести оценку достоверности хронологической информации различных лето?шсных памятников и установить точные даты событий русской истории доудельиого периода. Историко-хронологические выводы лозволяют также уточнить историю сложения текста "Повссти временных лет". Книга рассчитана на ученых-историков, историков литературы и культуры Древней Руси, а также на студентов.

ISBN 230-29790-5

c Цыб С.В., 1995
c Оформление Издательства Алтайского
государственного университета, 1995
 

Содержание

Введение Глава 1. Анализ хронологических показаний летописных статей 6615-6633 гг. "Повести временных лет" Глава 2. Хронологический анализ средней части "Повести временных лет" Глава 3. Историко-хронологическая характеристика начальной части "Повести временных лет" (6360--6561 гг.) Глава 4. Древнерусское времяисчесление в эпоху создани "Повести временных лет" Глава 5. Конкретно-историческая характеристика времяисчислительных систем Древней Руси XI-- начало XII в.
  • Заключение. Значение Повести временных лет как источника изучения древнерусского времяисчисления
  • Примечания
  • Источники
  • Сокращения
  • Таблицы

  •  
    Светлой памяти
    Аркадия Романовяча Кима
    ПОСВЯЩАЕТСЯ

    ВВЕДЕНИЕ

            Вот уже более двухсот лет науке известно одно из древнейших русских летописных произведений -- Повесть временных лет, или Начальная летопись, сохранившаяся во множестве поздних списков и сама вобравшая в себя еще более архаичные письменные памятники Древней Руси. С XVIII в. Повесть временных лет была объектом постоянного внимания историков, филологов, лингвистов, текстологов, достигших в деле ее изучения значительных успехов. В начале нашего столетия известный русский историк В.О.Ключевский писал: "В библиотеках не спрашивайте Начальной летописи - вас, пожалуй, не поймут и переспросят: 'Какой список летописи нужен вам?'"1. Сейчас же мы можем взять в руки академическое издание Повести временных лет, которое является не простым обобщением всех ее копий, но результатом многолетней и кропотливой исследовательской работы ученых различных специальностей2.

            Для историков Повесть временных лет - особый источник, хотя бы потому, что большинство сведений об отечественной истории IX--XI вв. они черпают именно из него. Однако получилось так, что из всех задач, стоящих перед исторической наукой (Что? Почему? Где и когда происходило?) и связанных с Повесть временных лет, меньше всего определенных ответов было дано на последний вопрос. Хронология русской истории периода Киевской Руси до сих пор остается во многом загадочной и приблизительной, хотя, думается, не следует долго объяснять, что точность во времени должна быть одним из главнейших качеств историков.

    1. ИСТОРИЯ ИЗУЧЕНИЯ ХРОНОЛОГИИ НАЧАЛЬНОЙ ЛЕТОПИСИ

            В XVIII столетии по мере европеизации в России стали возникать и развиваться новые отрасли научного исторического знания: генеалогия, метрология, нумизматика и, наконец, хронология. Различные списки ПВЛ сразу же попали в сферу внимания доморощенных хронологов и многократно использовались ими для написания сочинений, подражавших популярным в то время западно-европейским книгам. Большой иаучной пользы от этого, однако, не было, так как хронологи XVIII--начала XIX в. главные свои усили направляли на пересчет (редукцию) летописных датировок с эры от Сотворени Мира (далее -- С.М.) на эру от Рождества Христова (далее -- Р.Х.), котора к моменту своего утверждения в России (1700 г.) являлась уже уни-версальной летосчислительной шкалой для историков многих европейских стран. По итогам такого пересчета составлялись книги хронологических таблиц. В зтом не было бы ничего плохого, если бы первые русские хронологи вооружились знанием об особенностях старииного времяисчисления и на этой основе разрабатывали правила редукции. Таких знаний, однако, у них не было, и поэтому перевод древнерусских дат на современное летосчисление они осуществляли механически: от летописного номера года всегда высчитывалась цифра 5508 (по православной версии, твердо установившейся в России в XVI--XVII вв., именио столько лет прошло от С.М. до Р.Х.). Полученный результат считался точ-ным и несомненным. В механико-хронологических расчетах, ие требовавших сложной работы мысли, практиковались многие известные личности того времени (императрица Екатерина II, известные преподаватели Московского университета -- правовед Ф.-Г. Дильтей и математик П.А. Афанасьев, грозный борец с имущественными злоупотреблениями юрист И.Д. Мокеев, скандально знаменитый издатель Е.И. Ольдекопп и др.), но самые первые сочи-нения по систематической обработке датирующих показаний ПВЛ еще в начале XVIII в. вышли из под пера митрополита Ростовокого Димитрия (Д. Туптало), а наиболее полные таблицы были составлены столетие спуст князем А.И. Голициным3.

            Хронологи-механисты, кроме того, совершенно не обращали внимания на то, что в разных списках Начальной летописи одни и те же события могли датироваться различно, поэтому их редукциониые расчеты противоречили друг другу. Так, к примеру, тот же князь А.И. Голицин призвание варягов относил к 861 г. от Р.Х., а его "коллеги" -- к 862 г. или 867 г.4 и при этом оставалось совершенно непонятным, кто же из них был более точным.

            "Отец русской истории" В.Н. Татищев также не утруждал себя размышлсниями над точным переводом датировок Начальной летописи, а если даже и делал это, то не с позиций научной критики, а с точки зрения здравого смысла, который, однако, не всегда является гарантом верности ученых выводов. Тем не менее, он попытался представить схему развития русского времяисчисления в допетровское время, позаимствовав ее из современной ему церковно-служебной практики, где различались начало нового года от С.М. (1.03) и начало нового церковного года-индикта (1.09). Искусственно увязывая эту схему с показаниями летописных источников, В.Н. Татищев пробовал доказать, что до середины XIV в. в русской средневековой письменности применялся мартовский счет, ведущийся с 1.03.5508 г. до н.э., а с 1348 г. по инициативе митрополита Феогноста был совершен переход к году сентябрьскому (с 1.09.5509 г. до н.э.)5. Это мнение затем настолько прочно утвердилось в умах исследователей, что в принципе сохранялось до начала XX в.

     3

            Последователь первого нашего историка, князь М.М. Щербатов, хотя и отметил, что в источниках нет на этот счет никаких "точных положений", тем не менее присоединился к татищевскому мнению6. Согласился с этим и непримиримый критик В.Н. Татищева и М.М. Щербатова историк-генерал И.Н. Болтин7. Поздние продолжатели компилятивно-повествовательного исторического жанра, Н.М. Карамзин и Н.С. Арцыбашев, отрицая вывод В.Н. Татищева о перемене времяисчисления в середине XIV в., считали все же, что она приходилась на окончание XV в., и связывали ее с Московским церковным собором 1492 г.8

            Впрочем, к заcлугам В.Н. Татищева в области исторической хронологии следует отнести разработку двух методов, позволяющих осуществить безусловно точную редукцию древнерусских датировок. Первый из них условно можно назвать "калсндарно-недельным". Он основывается на том, что каждый из 28 юлианских годов имеет особый порядок сочетания календарных чисел и дней недели. Зафиксировав в летописных годах от С.М. какой-то порядок этого сочетания и высчитав его для лет от Р.Х., что делается довольно просто, исследователь может точно синхронизироватъ летописные годы с соответ-ствующими годами христовой эры, помня при этом, что разница между ними близка к цифре 5508 лет. Второй татищевский метод --  "астрометрический": суть его в том, что с помощью астрономических знаний и математических расчетов можно с точ-ностью до дней и часов определить даты различных астрономических явлений (солнечные и лунные затмения, появлени комет) по эре от Р.Х.; сопоставив эти расчеты с летописными известиями о тех же явлениях и учитывая ту же самую приблизительную разницу в 5508 лет, возможно также достигнутъ синхронизации двух видов годов -- от С.М. и от Р.Х. Оба этих метода до с.их пор остаются, кстати, действенным средством анализа хронологических иоказаний ПВЛ.

            Итак, к началу XIX в., когда в России стал формироваться широкий общественный интерес к отечественной истории, каких-либо крупных дости-жений в области изучения хронологии Начальной летописи не отмечалось. Их появление было евязано с возникновением научной школы "критическая хронология".

            Ее идейным вдохновителем был российский академик, проживавший в Гёттингене, знамеиитый в европейском мире ученый А.-Л. Шлёцер. Непродолжительный, но весьма продуктивный опыт знакомства со списками ПВЛ (все это были поздние ее переработки) убедил его в том, что летописи представляли собой весьма сложную форму письменного соединения разновременных материалов. Разобраться в этих хитросплетениях можно было, по мнению А.-Л. Шлёцера, только с помощью перекрестного сопоставлени летописных сведений с показаниями иностранных, в первую очередь, византийских источников. Как это делается, А.-Л. Шлёцер показал в своей книге "Нестор", где с помощью датировок византийских хроник он попробовал расшифровать несколько "темных" хронологических мест Несторовой летописи9.

            Идею А.-Л. Шлёцера подхватил сго соотечественник, тоже российский академик, живший и трудившийся в России Иоган-Филипп Круг (1764-1844 гг.)10. Именно его и можно считать основателем критической школы, где перекрестно-сравнительные идеи А.-Л. Шлёцера соединились с методами В.Н. Татищева. И.-Ф. Круг первоначалъно поставил перед собой громадную задачу -- критически исследовать русскую домонгольскую хронологию, но реализовать этот замысел ему не удалось. В ходе работы выяснилось, что только немногие известия ПВЛ, рассказывающие о событиях IX--X вв., могут быть проверены показаниями греческих хроник. Кроме того, и сами византийские авторы нередко друг другу противоречили, и поэтому требовали внимателыюго к себе отношения. Все это увело И.-Ф. Круга в сторону от намеченной цели, и вышло так, что главным трудом его жизни стало сочинение по византийской хронологии с 842 по 991 гг., которое, правда, помогало объяснить особенности некоторых датировок Начальной летописи11. По мнению И.-Ф. Круга, выявление в летописном тексте опорных точек, выверенных по византийской хронологии, давало возможность производить корректировку всех прилегающих к ним датировок: так, к примеру, установленная им ошибка в начальной дате ПВЛ (6360 г. от С.М. = 852 г. от Р.Х. - начало правлени византийского императора Михаила III -- вместо правильного 842 г.) позволяла удревнить на 10 лет все летописные датировки до 6374 г. включительно12.

            Наиболее заметными из последователей И.-Ф. Круга в середине XIX в. стали видные историки-академики М.П. Погодин и А.А. Куник. Они в полной мере воснрнняли и творчсски развили идею перекрестно-сравнительного анализа летописных хронологичесю?х показаний. При этом А.А. Куник был более лривержен шлёцеровским традициям, ориентируясь на сравнение с иностранными источниками и добиваясь в этой работе большей, нежели у его предшествеиликов, последовательности и пунктуальности13. М.П. Погодин же, не обладавший характерными для немецких ученых эрудицией и основательностью, осуществлял перекрестную проверку различных списков Начальной летопиеи и добился здесь, благодаря неплохому их знанию, определенных успехов14. С легкой руки двух академиков критический метод перекрестного сравнения датирующих показаний завоевал большую популяр-ность и отразился в ряде специальыых сочинений, посвященных отдельным сюжетам ПВЛ15.

            Более того, в эти же годы Академия наук по инициативе А.А. Куника стала поощрять составление так называемых хронографий, обобщающих все известные в иностранных источниках датировки событий, так или иначе связалных с русской иоторией, Эти компиляции должны были стать сырьевым материалом для дальнейшсго критико-хронологического изучения Начальной летописи и ее продолжений. Идею создания таких сводов А.А. Куник позаимствовал у И.-Ф. Круга, который видел в них важное подспорье трудным и часто мелочным хронологическим розысканиям16. Наиболее удачными и полными были признаны две "хронографии", касающиес русско-византийской и русско-ливонской хронологии17.

            В середине XIX в. в критико-хронологических исследованиях появились новые методы, которые не были известны И.-Ф. Кругу. Так, к примеру, с 40-х гг. в арсенал критической хронологии вошел

     4


    метод годовых границ, суть которого такова: очередность следования календарных дат или сезонов в пределах одной летописной статьи, а также конкретные указания летописцев на начало или окончание летописного года позволяют определить границы года (от марта до следующего марта или от сентября до сентября). К отдельным статьям Повести временных лет этот метод первым применил еще Н. М. Карамзин, затем И. Д. Беляев опробовал его на большем количестве материала18, после чего он был принят на вооружение многими хронологами, так как являлс весьма простым в употреблении.

            Другим важным новшеством этого времени стало широкое внедрение в историко-хронологические исследовани достижений православной пасхальной науки. Научные, точнее, наукообразные описания Пасхалии греко-российской церкви стали появляться в России еще с конца XVIII в.19, но долгое время они не использовались при изучении хронологии русской истории. Соединение пасхальной науки с исторической хронологией осуществил сначала московский чиновник-юрист, страстный любитель хронологии Петр Васильевич Хавский (1783-1876 гг.)20, после чего это новшество широко внедрилось в критическое изучение древнерусского времяисчисления.

            Но, пожалуй, самым важным достижением критической научной школы во второй половине прошлого столети явилось установление связи между хронологическими и источниковедческими проблемами. По этому поводу А. А. Куник писал в 1848 г.: "В наше врем хронологические исследования... могут идти с надлежащей твердостию только тогда, когда обстоятельно будет исследовано самое событие или ряд событий, - так, чтобы хронологическое исследование было при этом не столько само по себе целью, сколько средством для цели. От этого соединения хронологических изысканий с другими моментами исторического исследования произойдет значительна выгода и для самих хронологических соображений: от того, что источники, на которых должно основываться хронологическое вычисление, наперед уже будут оценены историческою критикою, в рассуждении их происхождения и достоверности. На эти два требования критики хронологи прочих поколений мало обращали внимания, и сам Круг... почти совсем обошел их"21. Совсем не случайно, например, проходившая в 80-е гг. XIX в. хронологическа дискуссия о времени крещения Руси по ходу дела превратилась в научную полемику о достоверности источников, содержавших информацию об этом событии22.

            Годы расцвета критической хронологии совпали, однако, с появлением кризисных моментов в ее развитии. Особенно ярко это проявилось в ходе научных дискуссий по различным проблемам хронологии русской истории IX-XIII вв., на которые так богата была 2- половина прошлого столетия.

            Одна из них, имевшая непосредственное отношение к Повести временных лет, вызвала большой общественный резонанс и даже вмешательство официальных властей. Поводом к ее началу послужило издание в 1848 г. одной из малоизвестных хронологических работ покойного академика И.-Ф. Круга, написанной еще в 1812 г.23  В начале 1852 г. в одном из столичных журналов появилась анонимная статья, где наступивший год провозглашался годом 1000-летнего юбилея образовани российской государственности, так как из выводов И.-Ф. Круга следовало, что Начальная летопись ошибочно отнесла призвание варягов к 862 г. вместо верного 852 г.24 Падкие на сенсации московские журналисты перепечатали эту статью, после чего в салонах обеих столиц началось бурное обсуждение вопроса о том, надо или нет праздновать в этом году юбилей. Приняли в нем участие и историки. М. П. Погодину и А. А.Кунику, двум противникам преждевременного юбилея, поневоле пришлось опровергать мнение своего наставника: они возражали против привязки всех начальных датировок Повести временных лет к исходной дате, котора действительно была ошибочной, и считали, что номер года для каждой летописной статьи древний сводчик-хронолог получал в результате сложных операций с показаниями нескольких источников25. Их оппонентом выступил молодой профессор Московского университета С. М. Соловьев, который, не очень-то и настаивая на скорейшем праздновании 1000-летия, пробовал обосновать мнение о том, что в хронологических расчетах древнего летописца присутствовала какая-то систематическая последовательность, и поэтому ставил перед всеми исследователями такую задачу: "Нельзя ли из самой летописи открыть, как летописец устанавливает свою хронологию?"26.

            Эта важная идея не получила, однако, дальнейшего развития, так как юбилейная дискуссия была внезапно прервана вмешательством государственной власти. Слухи о предстоящем, якобы, юбилее, будоражившие Санкт-Петербург и Москву, встревожили, наконец, Зимний Дворец, откуда последовало распоряжение министру народного просвещени князю П. А. Ширинскому-Шихматову разобраться в существе вопроса. Министр обратился к мнению "известных историков" (Я. И. Бередников и Н. Г. Устрялов), которые высказались в поддержку М. П. Погодина и А. А. Куника, после чего представил 19 августа 1852 г. на высочайшее имя "всеподданный о сем доклад". После двухдневного раздумья Николай "начертал на докладе венценосной рукой весьма глубокомысленное заключение: 'Того мнения и я, ибо так учен был в свою молодость, и слишком стар, чтоб верить другому'"27. Этот веский аргумент стал основой для появления царского указа, где предписывалось хронологические выводы академика И.-Ф. Круга "считать произвольными", "держатьс строго летосчисления преподобного Нестора и руководствоваться оным в точности во всех учебных заведениях"28. На этом дискуссия и закончилась, принеся следующие результаты: Николай  и князь П. А. Ширинский-Шахматов добровольно вычеркнули себя из списка юбиляров, так как ни тот, ни другой не дожили до 1862 г., а весьма важна идея С. М. Соловьева, которая могла открыть новое направление в изучении отечественной исторической хронологии, оказалась забытой на несколько десятилетий.

            Причиной начала другого историко-хронологического спора, связанного с изучением Начальной летописи и длившегося, ни много ни мало, почти четыре десятилетия, стало покушение на авторитетное мнение об этапной смене мартовского календарного стиля сентябрьским (см. выше). Возмутителем

     5

    спокойствия стал в 40-е гг. уже упоминавшийся здесь П. В. Хавский, считавший, что со времен Нестора на Руси оба стиля использовались параллельно и при этом мартовский год начинался на 6 месяцев раньше сентябрьского, т.е. с 1.03.5509 г. до н.э. Это мнение он излагал в своих многочисленных газетно-журнальных статьях и книгах29. Дл своих научных построений П. В.Хавский, однако, не мог или не умел найти в источниках достаточного количества датирующих показаний и поэтому в споре со своими противниками полагался, главным образом, на упрямое повторение своего мнения и агрессивную манеру ведения дискуссии. Впрочем, одно соображение придавало устойчивость его позиции: лишь с учетом старшинства мартовского года над сентябрьским и январским годами: правило определения юлианского високоса (366-й день, 29.02, добавляется к году, номер которого без остатка делится на 4) синхронно действует во всех трех видах годов.

            Многочисленных оппонентов П. В. Хавского эти блеклые аргументы не заставляли, однако, отказатьс от татищевско-карамзинской схемы развития русского времяисчисления. Использу методы критической хронологии, они отыскивали в древнерусских источниках, в том числе и в Повести временных лет, конкретные примеры, подтверждавшие эту схему. При этом им часто попадались и свидетельства, опровергавшие мнение В. Н. Татищева и Н. М. Карамзина, но с ними они поступали довольно просто, объявляя их ошибочными. В такой борьбе с П. В. Хавским участвовали как маститые ученые и признанные любители истории, так и никому не ведомые новоявленные хронологи и журналисты-рецензенты30.

            Таким образом получалось, что обе стороны вели спор на разных языках и поэтому не могли оценить рациональных моментов в рассуждениях противников. П. В. Хавскому для этого не хватало, просто-напросто, научных знаний и культуры ведения дискуссии. Его же оппоненты были скованы в своих выводах рамками традиционной критико-хронологической методы, не позволявшей им перешагнуть через авторитет предшественников и признать, что в источниках отмечается переменное положение мартовского года по отношению к году сентябрьскому - и с полугодичным его опережением, и с отставанием на такой же срок.

            Одним словом, и эта дискусси ничего не проявила в хронологии Начальной летописи, хотя к началу XX в. у исследователей почему-то сложилось мнение о том, что "возражение... Хавского можно считать отвергнутым"31. Такой вывод возник, наверное, потому, что П. В. Хавский, в одиночку сражаясь с превосходящими силами противников и пережив на протяжении своей без малого 100-летней жизни многих из них, тем не менее, ушел в мир иной, так и не обретя широкого круга единомышленников и оставив солировать на дискуссионной сцене сторонников схемы В. Н. Татищева и Н. М. Карамзина32.

            Хронологические дискуссии XIX в. (о начале русской государственности и вокруг идей П. Г. Хавского) наглядно показали, что критическое направление в изучении хронологии Повести временных лет могло рассчитывать только на достижение частных успехов.

            Действительно, последователи академика И.-Ф. Круга добивались более-менее убедительной редукции небольшого числа датирующих показаний Начальной летописи. Удавалось им также прийти к удачному объяснению отдельных летописных дат и ошибок, допущенных летописцами в своих расчетах. Вся же основная громада датирующих сведений Повести временных лет так и оставалась загадочной, и время от времени сторонники критической школы вынуждены были признавать свое бессилие в расшифровке этой хронологической криптограммы33. Для того, чтобы подобрать к ней ключ, нужно было, в первую очередь, установить главный принцип и конкретные правила, в соответствии с которыми производилось кодирование хронологической информации, т.е. необходимо было представлять, чем руководствовались древнерусские "книжники", ведя счет годам, месяцам и дням и датируя с их помощью исторические события.

            Критико-хронологической школе такая задача оказалась непосильной. Все ее методы были предназначены только для разработки правил редукции древнерусских датировок, но никак не дл реконструкции времяисчислительных правил, используемых составителями Повести временных лет. Так, метод перекрестной проверки давал в ряде случаев весьма точные результаты, но область его применения была ограничена лишь анализом противоречивых датирующих показаний. Абсолютизация этого метода привела к тому, что в сочинениях наиболее последовательных комбинаторов-критиков, таких, как М. П. Погодин, он был доведен до абсурда и принял форму поиска некоего среднеарифметического значения противоречивых дат или, иначе, вид карточного пасьянса. Другой метод -- годовых границ -- мог довольно точно указать на момент начала и окончания года, но не давал никаких оснований для определения исходной точки отсчета подобных лет; кроме того, он предполагал множественное толкование полученных наблюдений, в связи с чем еще в середине XIX в. было замечено: "Если б кто вздумал доказать, что было когда-то на Руси счисление годов с декабря, то нельзя ручаться, чтоб такой доводчик не набрал во всех наших хрониках довольного числа... показаний, справедливость которых возможна только при декабрьском годе"34.

            Кроме того, даже такие знатоки старинных текстов, как М. П. Погодин и А. А. Куник, ограничивались в хронологических исследованиях, как правило, неглубокими текстологическими наблюдениями, что не позволяло им отделять более ранние хронологические элементы Повести временных лет от поздних и определять степень редакторского искажения первоначальных датирующих показаний. Так, к примеру, М. П. Погодин почти все даты Повести временных лет до 1113 г. приписывал Нестору и лишь в дублировках и в нарушении последовательности событий усматривал руку Василия и Сильвестра, позднейших переписчиков несторовского сочинения.

            Итак, можно сказать, что критическая хронология, сделав полезное дело в изучении времяисчислени Повести временных лет, к концу XIX в. исчерпала свои возможности главным образом потому, что она не смогла окончательно порвать с традициями механистического редукционизма XVIII--начала XIX в. Может не случайно поэтому в сочинениях самого И.-Ф. Круга и его последователей важное место занимали хронологические таблицы, принципиально схожие с таблицами Димитрия Ростовского и княз А. И. Голицина35. Вместо того, чтобы открывать новые горизонты в исследовании древнейшей русской летописи, критическая хронология должна

     6


    была, словами А. А. Куника, "приземлять" историка, "сдерживать его фантазию".

            Но уже тогда же, на границе двух веков, сложились новые идеи в изучении Повести временных лет и ее хронологии. Сравнительно-текстологические исследования А. А. Шахматова, вобравшие в себя все лучшие достижения предшествующих лет в деле исследовани русского летописания, показали возможность проникновения современного ученого в тайны сложения текста Повести временных лет и стимулировали изучение различных вопросов, связанных с летописанием XI--XII вв. Большое воздействие они оказали и на исследование летописной хронологии, и поэтому мы не раз еще будем обращаться к ним на страницах этой книги. Сам А.А.Шахматов, хот и обладал в совершенстве методикой хронологического анализа, тем не менее не вдавался детально в изучение древнерусского времяисчисления; эти проблемы интересовали его, главным образом, в связи с реконструкцией древнейших редакций Повести временных лет и ее источников36. Может быть поэтому древнерусское времяисчисление виделось ему весьма незамысловатым37, а в составленной им по итогам изучения Повести временных лет хронологической таблице мы наблюдаем однообразную и малообъяснимую вереницу сентябрьских лет до крещения Руси и мартовских -- после этого события38.

            Преодолеть недостатки критико-хронологической методики удалось другому выдающемуся исследователю начала XX в., Николаю Васильевичу Степанову (1857-1914 гг.)39. Он решительно отказался от упрощенной редукционной задачи в изучении древнерусской хронологии и от переноса времяисчислительных правил XVII-XIX вв. на эпоху Ярослава Мудрого и Владимира Мономаха. Как бы вспомнив забытую идею С. М. Соловьева, он поставил перед собой задачу реконструировать древнерусские (до XIII в.) способы учета времени на основании обобщения разрозненной и на первый взгляд малопонятной информации источников. Вместо замысловатой казуистики перекрестного сравнения и подгонки сведений источников под правила современного церковного времяисчисления Н. В. Степанов занимался аналитическим исследованием датирующих показаний летописцев, их осмыслением (когда надо и исправлением), выявлением их особенных и общих черт и, наконец, синтетическим построением выводов о нормах счисления времени, применявшихся на Руси в эпоху создания Повести временных лет40.

            Результаты применения этой методики были впечатляющими. Н. В.Степанову удалось не только разрешить старый спор о календарных стилях, доказав, что в XI--XII вв. на Руси мартовский год применялся как с опозданием от сентябрьского на 6 месяцев, так и с полугодичным его опережением (такой год он назвал ультрамартовским), но и открыть никем не замеченные ранее детали древнерусского времяисчисления: непостоянное начало нового года, особый отсчет пасхальных седмиц, совмещение в одной летописи или даже в одной летописной статье различных способов времяисчисления и пр. Может быть, не всегда его выводы подкреплялись должным текстологическим анализом источников, но все его исследования несомненно указывали на то, что в разное время в различных районах Древней Руси применялись самые разнообразные способы учета времени и поэтому все летописные памятники, в том числе и Повесть временных лет, представляли собой сложное соединение разнородных и разновременных хронологических элементов. Самому Н. В. Степанову не под силу было распутать все хронологические хитросплетения летописей; работа по выделению и системному описанию древнерусских способов учета времени должна была стать уделом последующих поколений исследователей.

            Однако в советское врем системное направле-ние исторической хронологии, основанное Н.В.Степановым, не получило, к сожалению, должного развития. Главные свои усилия историки направляли в сравнително-критическое исследование отдельных датировок ПВЛ, другими словами, они шли по пути, проторенному еще в начале XIX в. И.-Ф. Кругом, не замечая более верной дороги. Критико-хронологические исследовани составляли, чаще всего, побочные сюжеты в специальных исторических сочинениях и поэтому не могли претендовать на глубокое проникновение в тайны древнерусского времяисчисления41. Мало того, отсутствие аналитических историко-хронологических разработок привело к тому, что многие современные историки прекрасно освоили "метод" хронологических манипуляций, при котором датирующие показания источников подчинялись априорным исследовательским установкам и произвольиым умозрительным реконструкциям, нередко стоящим на грани науки и фантазии. Привычным делом стало объявлять даты ПВЛ дефектными либо совершенно неточными и взамен им предлагать собствениые датировки, не имеющие никаких текстологических или хронологических оснований и вытекающие из длинной цепи предположений, допущений и общеисторичесжих соображений.
    Важным этапом в деле изучения древнерусской хронологии считается выход в 1963 г. фундаментальной кииги Н.Г. Бережкова42. Действительно, в ней текстологические методы А.А. Шахматова соединились с хронологическими идеями Н.В. Степанова. Не может не поражать объем хронологических сведений, охваченных исследованием Н.Г. Бережкова, детальность и пунктуальность его сравнительно-аналитических операций, точность многих наблюдений, касающихс восстановления первоначального вида датирующих летописных записей и т.д. Нельзя, однако, сказать, что автор книги явился в полной мере продолжателем систем-ного направления. Из всех идей и выводов Н.В. Степанова исследователь усвоил только мысль о сочетании мартовского и ультрамартовского годов в древнерусском времяисчислении и поставил перед собой задачу тщательного выявления их в летописных текстах. Все его исследовательские приемы поэтому свелись к однообразной и почти механической фиксации в летописях смены мартовских годов ультрамартовскими и наоборот. Забыв о том, что его предшественник призывал к выявлению неизвестных еще особенностей древнерусского времяисчисления, к выделению различных систем учета времени в источниках и к выяснению их локально-генетических изменений, все случаи, не соответствовавшие мартовско-ультрамартовской схеме, Н.Г. Бережков объявлял ошибочными.

            Удивительно также и то, что все годы ПВЛ Н.Г.Бережков бездоказательно обьявил мартовскими и по этой причине вынес их за рамки своего

    7


    исследования, ограничившисъ только анализом заключительыых статей нашего источника43. Этот поспешный вывод оказал влияние на последующие изыскания. Так, к примеру, М.Х.Алешковский писал: "В летописях нередка разница и в два, три и четыре года, что может объясняться и совмещением летописей с одним летосчислением [?! -- С.Ц.]. Таково, в частности, и положение с ПВЛ, которая знает только мартовское счисление"44.

            Полнее всего системный подход в исследовании хронологии ПВЛ проявился в трудах А.Г, Кузьмина, который выявил в этом летописном своде соединение нескольких калсндарных систем и эр летосчисления и попробовал определить время их попадания в русское летописание, сопоставляя хронологические выводы с текстологическими наблюдениями45. Его реконструкции, однако, нельзя признать полными и исчерпывающими и главным образом потому, что они не сопровождались тщательным историко-хронологическим анализом летописных датирующих записей и, кроме того, нередко подчинялись весьма спорным текстологическим и идеологическим соображениям. Эти недостатки дали повод критически оценивать "методику Кульмина", противопоставлять ее "методике Бережкова" и объявлять ее всего лишь "беглой разведкой" летописной хронологии48, что, конечно же, было несправедливым. Несмотря ни на что, можно сказать, что исследовани А.Г.Кузьмина являются попыткой наиболее полного раскрытия тайн древнерусского времяисчисления, и поэтому мы не раз еще на страницах этой книги будем подтверждать или опровергать его выводы.

            По всей видимости, одной из главных причин неудовлетворительного состояния совремеиной отечественной историко-хронологической мысли было невнимание к предшествующим этапам ее развития. Историографические опыты в этой области не отличались полнотой, кроме того, они страдали описательностью и отсутствием каких-либо аналитических мотивов47, что не позволяло их авторам прийти к осознанию правильной постановки задач в дальнейшем изучении русского средневекового времяисчисления. Тем не менее, о недостатках и перспективах нынешнего историко-хронологического знания уже вполне определенно заявил И.Н. Данилевский, который специально указал на необходимость исследовани истории систем времяисчислсния, бытовавших на Руси48.

    2. МЕТОДИКА ИЗУЧЕНИЯ ДРЕВНЕРУССКОЙ ХРОНОЛОГИИ

            Итак, все сказанное ранее убедило нас в том, что главной задачей настоящего исследования должна стать реконструкци древнерусских времяисчислительных систем, отразившихся на страницах ПВЛ. Под "системой учета времени" следует понимать абстрактные человеческие представления о трех группах: 1) единиц времяисчисления; 2) единицы летосчисления; 3) единицы календарного учета дней в пределах года; 4) единицы учета часов, минут и прочих отрезков времени, входящих в пределы суток49. Каждая из этих групп относительно самостоятельна и имеет свою структуру элементов, но, вместе с тем, все они занимают определенное место в составе единой времяисчислительной системы и образуют системные связи. Пространственно-генетические изменения всей системы влияют и на характеристику входящих в ее состав единиц учета времени, и, наоборот, трансформации элементов каждой отдельной группы в своей сумме приводят к модификации системы целиком.

            Древнерусские системы учета времени существовали в форме абстрактных представлений средневековых писателей, пытавшихся понять, каким образом "господь вЪкъ человека... раздЪли... на времена и лЪта, на мЪсяци и дни, и часы, да размышляеть человекъ временъ премЪну" /СДЯ, II,292а; III,356а/50. Узнавая о различных исторических событиях, древнерусские "книжники" мысленно совмещали их со "шкалой" своих времяисчислительных систем, результатом чего было появление представлений о времени свершения этих событий или, иначе, возникновение "хронологических образов". Письменная фиксация образов приводила к появлению датирующих записей об исторических событиях, т.е. к созданию "хронологических фактов". В руки современных исследователей хронологические факты редко попадают в своем первоначальном виде: в процессе многократной переписки письменных памятников они подвергались сокращениям или дополнениям, более или менее значительным приспособлениям к времяисчислительным знаниям каждого очередного редактора и т.д., что дает нам основание назвать дошедшие до нас датирующие записи "хронологическими артефактами"51.

            Восстановить древнерусские времяисчислительные системы эпохи создания ПВЛ, чтобы выяснить затем достоверность историко-хронологической информации этого источника, можно только единственным путем, направив исследовательский поиск в обратном направлении описанной цепочки, т.е. от хронологического артефакта к абстрактным представлениям русских летописцев XI--XII вв. о счете времени. Таким образом, поиск хронологических артефактов явился начальным этапом нашего исследования. Он проводился во всех опубликованных списках летописного памятника с привлечением всех доступных сведений о неопубликованных экземплярах его текста; в качестве вспомогательных привлекались и артефакты из прочих древнерусских памятников XI--XII вв. или их более поздних списков, а также артефакты из сочинений XIII--XV вв. При этом в качестве хронологических артефактов воспринимались несколько разновидностей датирующих записей:

            I Конкретные хронологические артефакты

            1. Абсолютные обозначени лет ("в лЪто 6360","в лЪто 6361" и т.д.)

    8


            2. Относительные обозначени лет ("а от перваго лЪта Михаилова до перваго лЪта Олгова, рускаго князя, лЪт 29", "а Ярополкъ княжи лЪт 8", "и бы тогда Ярославъ лЪтъ 28", "а на 2-е лЪто" /I,17,18,142,273/).

            3. Контекстовые обозначени лет ("в то же лЪто", "в се же лЪто", "томь же лЪтЪ" и т.д.).

            4. Обозначения сезонов года ("и приспЪ осень", "зимЪ сущи велицЪ", "и наставши веснЪ", "Переяславлю пришедъ на лЪто" /I, 54,166,250,267/).

            5. Точные обозначения месяцев ("бЪ бо тогда мЪсяць груденъ, рекше ноябрь", "преставися митрополитъ в КиевЪ Никифоръ мЪсяца априля" /I, 260-261; II,286/).

            6. Относительные обозначени месяцев ("и стояша мЪсяцЪ 3 противу собЪ" /I,142/).

            7. Контекстовые обозначени месяцев ("того же мЪсяца на исходе", "того же мЪсяца въ 18 день" /I, 275, 280/).

            8. Точные обозначения дней юлианского календаря ("мЪсяца мая въ 7 день", "мЪсяца августа в 12", "а февраля 5" /I, 281-282/); М. П. Погодин считал, что эта разновидность артефактов отличается безусловной достоверностью, но он сам же отмечал их искажения в ходе позднейшей редакционной обработки текста52.

            9. Точные обозначения дней святочного календаря ("в день бо Въздвиженья", "въ святою мученику Бориса и ГлЪба", "на Успенье святыя Богородица" /I,172,222,282/)53; необходимо помнить, что состав древнерусских святцев существенно отличалс от современного святочного календаря русской православной церкви, и это создает определенные сложности при использовании данного вида хронологических артефактов54.

            10. Точные обозначения дней пасхального календаря ("до Мясопуста", "и минувшую Велику дни, прешедши ПразднЪи недЪли, в день Антипаскы", "и наста Федорова недЪля поста", "посем же приходящю Велику дни" /I, 215,217,238-239,267/); как и в предыдущем случае, следует учесть, что структура древнерусского пасхального календаря могла отличаться от современной.

            11. Точные ("вечеру сущю тогда суботному", "приде Бонякъ с половци къ Кыеву в недЪлю от вечера", "и в пяток приде Олегъ", "Володимеръ Мономахъ сЪде КиевЪ в недЪлю" /I, 227, 231, 239; II, 276/) и относительные ("и стояша около града недЪль 9" /I, 221/) обозначения седмичных дней.

            12. Смешанные точные обозначени дней, представляющие собой различные варианты соединения артефактов NN 8-11 ("14 день <апреля>, недЪли сущи тогда страстнЪй и дни сущю четвертку", "въ день Възнесенья Господа нашего Иисуса Христа, мЪсяца мая въ 26", "назаутрие яже, въ 24 <июля>, въ святою мученику Бориса и ГлЪба" /I, 216, 221, 222/).

            13. Относительные обозначени дней ("иде Волховъ вспять дний 5", "и пребысть за 7 дний", "урекъ смерть до дне семаго", "приде БЪлугороду Всеславъ, и бывши нощи,... бежа из БЪлагорода Полотьску; заутра же видЪвше людье князя бЪжавша, възвратишася Кыеву", "и стояше около града дний 30 и 3", "таиша и 3 дни и въ 4-й день повЪдаша на вЪчи" /I,163,164,166,173,230,272/).

            14. Точные обозначения индиктов.

            15. Точные обозначения пасхальных терминов (Круги Луны и Солнца).

            16. Точные указания летописцев на момент начала или окончания годов ("в лЪто 6479,... и зимова Святославъ ту; веснЪ же приспЪвши,в лЪто 6480", "сего же лЪта исходяща", "се же бысть исходящю лЪту 6604, индикта 4 на полы" /I, 74, 229, 240/).

            II. Косвенные хронологические артефакты

            1. Описания природных явлений, имеющих точную привязку к сезонам года; так, например, ясно, что описанна в 6524 г. "Повесть временных лет" Любечская битва происходила в конце осени - начале зимы, так как, излагая этот сюжет, летописец сделал в тексте ремарку: "БЪ бо уже в заморозъ" /I,142/.

            2. Описания практических действий людей, имеющих точную привязку к сезонам года. Так, если в источнике говорится о том, что русские князья отправились в военный поход в ладьях, понятно, что это происходило не глубокой зимой.

            3. Описания церковных ритуалов, имеющих привязку к конкретным дням года. Так, к примеру, поставление церковных иерархов по чину восточнохристианской церкви всегда осуществлялась в воскресный день недели, а церемония закладки новых культовых сооружений назначалась либо на воскресный день, либо на день памяти святого, чье имя предполагалось присвоить построенному храму.

            4. Сезонная или календарна последовательность расположения событий на ограниченных участках текста источника. Так, к примеру, если в летописной статье 6623 г. "Повесть временных лет" все события расположены в строгой календарной последовательности (1.05 и 2.05 -- перенос мощей Бориса и Глеба, 23.07 -- солнечное затмение, 1.08 и 2.08 -- смерть и погребение Олега Святославича), то ясно, что заключительное недатированное событие этого года (построение моста через Днепр) составитель статьи полагал позже начала августа /II,282/.

            Поиск хронологических артефактов - дело относительно простое, требующее от исследователя лишь усидчивости и элементарного внимания. Куда сложнее была работа по восстановлению первоначального вида датирующих записей (или хронологических фактов) и их расслоению (т.е. их идентификации с той или иной времяисчислительной системой). Кроме обыкновенных методов анализа источника по текстологическим, лингвистическим и идеологическим признакам, на этом этапе применялись две группы историко-хронологических приемов исследования:

            I. Комплексный анализ хронологических артефактов

            Подобно тому, как в археологии большое значение имеет не только обнаружение той или иной находки, но и ситуационные условия ее открытия, расположение хронологических артефактов в комплексе с другими артефактами являлось важным моментом для их характеристики. Исследование

    9

    хронологических комплексов велось по четырем направлениям:

            1. Формальный анализ комплексов подразумевал изучение последовательности расположения артефактов на ограниченных отрезках текста источника (расположение сезонных или календарно-недельных дат в пределах одной летописной статьи, расположение годичных дат в пределах нескольких летописных статей и т.д.). Все случаи нарушения или соблюдени верного расположения артефактов получали соответствующее историко-хронологическое толкование.

            2. Содержательный анализ комплексов подразумевал исследование согласованности входящих в них артефактов с точки зрения математико-хронологической (согласование календарно-недельных дат с номерами лет, согласование индиктовых обозначений с годичными номерами и т.д.).

            3. Исторический анализ комплексов предназначался для оценки верности их построения с точки зрения естественного хода событий. Например, если в начале какой-то летописной статьи рассказывалось о смерти какого-то князя, а в ее заключении говорилось о его женитьбе, ясно, что данный хронологический комплекс содержал грубую ошибку, причина появления которой нуждалась в специальном изучении.

            4. Изобразительный анализ комплексов подразумевал изучение форм записи составляющих их артефактов.

            II. Перекрестно-сравнительный анализ хронологических артефактов

            Как уже говорилось, метод перекрестного сравнения стал применяться в историко-хронологических исследованиях с начала XIX в., но в нем отмечалось несколько недостатков. Во-первых, ранее он ограничивался только годичными показаниями источников, тогда как на самом деле он может дать значительные результаты и при исследовании прочих артефактов, например, календарно-недельных. Во-вторых, он довольно редко подкреплялс должными текстологическими исследованиями, что существенно снижало значимость полученных выводов. Наконец, ошибочным было и представление о том, что сопоставление разнотипных датирующих показаний не способно выявить оригинальные древнерусские времяисчислительные системы; наиболее откровенно этот недостаток сказался в привлечении астрометрических сведений, с помощью которых только подтверждалось существование уже известных способов учета времени, но не делалось предположений по поводу открытия оригинальных систем55.

            С учетом всех этих моментов перекрестно-сравнительное исследование артефактов проводилось по нескольким направлениям: сравнивались хронологические артефакты (или комплексы артефактов) одного списка, различных списков источника или разных письменных памятников, отражающие датировки одних и тех же исторических событий; кроме того, артефакты письменных памятников сравнивались с результатами астрономо-математических расчетов.

            Комплексное и перекрестно-сравнительное исследование хронологических артефактов подобно типолого-классификационным археологическим операциям, учитывающим и стратиграфическое расположение различных типов находок. Результатом этого этапа историко-хронологического исследования ПВЛ было выделение нескольких хронологических слоев, каждый из которых обладал особым набором элементов и, следовательно, принадлежал отдельной времяисчислительной системе. Понятно, что появление каждого из этих слоев (систем) в ПВЛ отражало отдельные этапы формирования текста летописного источника, поэтому для определения их "стратиграфии" (относительной древности или молодости) решающее значение имели текстологические наблюдения. Не всегда, однако, результаты историко-хронологического расслоения ПВЛ совпадали с существующими уже выводами о сложении ее текста; такие ситуации давали возможность уточнять и даже исправлять некоторые из устоявшихс и, казалось бы, привычных взглядов на историю формирования текста Начальной летописи. В самом деле, простое рассуждение заставляло нас отдавать предпочтение историко-хронологическим выводам в случае их несовпадения с текстологическими: один и тот же автор-летописец в различные периоды своей творческой жизни вполне мог придерживаться различных литературных стилей и политических симпатий, но весьма трудно представить, что один и тот же человек мог считать время двумя или тремя не похожими друг на друга способами.

            Заключительным этапом нашего исследования было обобщенное описание древнерусских систем XI--начала XII в. и реконструкция конкретной истории их пространственно-генетического развития. Для построения выводов здесь использовались несколько положений:

            1. Компактность расположени специфичных хронологических артефактов в тексте источника. Конечно же, можно предполагать, что элементы какой-то системы первоначально располагались в тексте протографа цельной и обособленной группой, но затем оказались рассеянными в поздних списках, однако самым надежным аргументом в пользу их общей системной принадлежности для нас являлось все же их относительно плотное и обособленное размещение на страницах летописного произведения.

            2. Определенная географическа атрибутика различных хронологических слоев. В этом смысле полностью прав был А. Г. Кузьмин, пришедший к выводу о том, что времяисчислительные особенности каждого летописца зависели от места его работы и его принадлежности к той или иной "школе" летописания56.

            3.Определенная политическа "окраска" хронологических слоев. Этому моменту мы придавали меньшее значение, нежели предыдущему, поскольку политические пристрастия во все времена отличались неустойчивостью и, кроме того, именно они являлись главным объектом внимани позднейших редакторов.

            4.Определенная сословна "окраска" хронологических слоев. Проще говоря, характер датирующих элементов, степень точности датирования событий и форма записи использовались дл определения светского или церковного происхождения времяисчислительных систем.

    11



            Как видно, в нашей методике изучения древнерусской хронологии практически нет каких-то совершенно новых приемов, не известных предшествующим поколениям исследователей. Принципиально новыми, однако, являются стратегические цели исследования: все перечисленные выше конкретные приемы изучения датирующих показаний ПВЛ должны были способствовать выявлению и реконструкции самых разнообразных систем учета времени, применявшихс в Древней Руси в XI--XII вв. Еще в начале XX в. Н. В. Степанов писал: "Я не сочувствую идее объяснять ошибками летописцев всякое недоумение, вызываемое несогласием между нашими априорными утверждениями и фактами летописей"57; в законченной форме эту мысль выразил А. Г. Кузьмин: "В летописях, безусловно, есть хронологические ошибки, но прежде чем отнести ту или иную датировку к ошибкам, необходимо убедиться, что она не отражает особой системы счета"58. Найти, распознать и отделить друг от друга в тексте источника элементы этих систем, реконструировать в общем и в деталях их структуру и конкретно-историческое развитие, -- в этом и заключается главная задача исторической хронологии как вспомогательной исторической дисциплины. Что же касается проблемы редукции древнерусских датировок, то ее должны решать историки, но прежде хронологи обязаны снабдить их надежным инструментом для ее осуществления.

            Работа над этой книгой проходила, большей частью  вдали от крупнейших научных центров нашей страны, поэтому особую благодарноcть автора заслуживают сотрудники библиотек (библиотеки РАН в Санкт-Петербурге, Алтайской краевой библиотеки им. В.Я. Шишкова и библиотеки Алтайского госуниверситета в Барнауле), которые помогли преодолетъ эту объективно сложившуюся трудность. Не меньшую признательность автор выражает и сотруднику кафедры археологии, этнографии и источниковедени Алтайского госуниверситета Д.В.Колдакову, способствовавшему воплощению текста в компьютерном наборе. Наконец, появление этой книги было бы невозможным без благожелательного внимания и поддержки автора коллективом кафедры вспомогательных исторических дисциплин историко-архивного института Российского государственного гуманитарного университета, без ценных замечаний и советов доктора исторических наук, профессора историко-архивного института Е.И. Каменцевой и кандидата исторических наук, доцента Московского педагогического университета И.Н. Данилевского, а также без практического содействия многих других людей, перечислить которых поименно автор не имеет возможности, но каждому из которых он хочет выразить свою искреннюю благодарность.

    11

    ГЛАВА 1

    АНАЛИЗ ХРОНОЛОГИЧЕСКИХ    ПОКАЗАНИЙ ЛЕТОПИСНЫХ    СТАТЕЙ    6615-6633 ГГ. "ПОВЕСТИ    ВРЕМЕННЫХ   ЛЕТ"

            Известный исследователь ПВЛ М.Х. Алешковский писал в свое время: "Работа над текстами "Повести временных лет" во многом схожа с археологической методикой полевых исследований и прежде всего тем, что она должна двигаться в глубь текстов, от более поздних к более ранним, от существующего редакторского текста к источнику -- к авторскому тексту и далее к предшественникам автора"1. В этой идее, созвучной нашим сопоставлениям хронологии с археологической наукой, важной является мысль о конъектуральной критике источника, берущей начало в поздних "пластах" текста и с помощью их анализа восстанавливающей более раннюю "стратиграфию". Понятно, что в историко-хронологическом исследовании недостаточно ограничиться только соображениями об относительной молодости текстового слоя; он должен обладать также довольно полным и ярким набором хронологических артефактов, принадлежащих как поздним, так и ранним времяисчислительным системам. Такое смешение различных текстовых и хронологических пластов полнее всего наблюдается в летописной статье 6615 г. ПВЛ. Достаточно сказать, что она содержит почти все разновидности артефактов, встречаемых на страницах летописи. Кроме того, как выяснится позже, эта статья была своеобразной границей, обозначающей начало сплошного наслоения хронологического "рисунка" Ипатьевской редакции ПВЛ на "доипатьевские" слои.

    1.1. РАССЛОЕНИЕ    ХРОНОЛОГИЧЕСКИХ    АРТЕФАКТОВ ЛЕТОПИСНОЙ    СТАТЬИ    6615 Г.

            Учитывая важность этой статьи для всего нашего дальнейшего исследования, приведем ее текст полностью, взяв за основу, как это традиционно и делается, список Л. и указав все значимые разночтения других списков:

    "В лЪто 6615, индикта, Кругъ Луны 4 лЪто, а солнечнаго Круга2 8 лЪто. В се же лЪто преставися Володимеряя мЪсяца мая въ 7 день. Того же мЪсяця3 воева Бонякъ и зая конЪ у Переяславля. Том же лЪтЪ приде Бонякъ, и Шаруканъ старый, и ини князи мнози и сташа около Лубьна. Святополкъ же, и Володимеръ, и Олегь, Святославъ, Мстиславъ, Вячесяавъ, Ярополкъ идоша на половци къ Лубну, и въ 6 час дне бродишася чресъ Суду, и кликнута на них. Половци же ужасошася, от страха не възмогоша ни стяга поставите, но побЪгоша, хватающе кони, а друзии пЪши побЪгоша. Наши же почаша сЪчи, жену щи я, а другыЪ руками имати, и гнали ноли до Хорола. Убиша же Таза, Бонякова брата, а Сугра яша и брата его, а Шаруканъ едва утече. ОтбЪгоша же товара своего, еже взяша русский вой мЪсяца августа въ 12 и възвратишася всвояси с победою великою. Святополкъ же приде в Печерьскый манастырь на заутреню на Успенье святы Богородица, и братья цЪловаша и с радостью великою, яко врази наша побЪжени быша молитвами святыя Богородица и святаго отца нашего Феодосья. Такъ бо обычай имЪяше Святополкъ: коли идяше на войну или инамо, оли поклонивъс у гроба Феодосиева и молитву вземъ у игумена, ту сущаго, то же идяше на путь свой. В то же лЪто преставися княгини, Святополча мати, мЪсяца генвар въ 4 день4. Томь же лЪтЪ, мЪсяца того же5 иде Володимеръ, и Давыдъ, и Олегь къ АепЪ и ко другому АепЪ и створиша миръ. И поя Володимеръ за Юргя Аепину дщерь, Осеневу внуку, а Олегъ поя за сына Аепину дчерь, Гиргеневу внуку, мЪсяца генваря 12 день. А февраля 5 трясеся земля пред зорями в нощи6"/I, 281-283; II, 258-259/.
            Анализ артефактов, содержащихс в комплексе летописной статьи 6615 г., мы осуществляем с помощью перекрестного сравнения сведений нашего основного источника с показаниями ПВМ и НПЛ.

            Среди многих сложных проблем, возникающих в связи с уникальным древнерусским произведением, ПВМ, исследователями отмечалось и непонятное, по сравнению с летописями, нарушение последовательности описываемых автором событий. Наиболее полно эта проблема была отмечена еще в XIX в. М.П. Погодиным, который провел достаточно детальное сопоставление абсолютных годичных датировок ПВЛ и относительных хронологических показаний ПВМ и выявил многие их совпадения и противоречия7.

            Сразу заметим, что все рассуждени об ошибочности хронологических показаний ПВМ основывались на мысли о соблюдении строгой последовательности событий в ПВЛ. Сейчас, однако, нам понятно, что очередность летописных известий является своеобразной "маскировкой" совмещения различных источников, и поэтому она может оцениваться как весьма условная. Вполне логично, в таком случае, отказаться от примерки сведений ПВМ к хронологической шкале летописей и, даже наоборот, использовать их для расшифровки запутанных летописных показаний. Конечно же, можно предполагать, что автор ПВМ ошибался в описании каких-то перипетий своего жизненного пути; он также мог упустить или намеренно опустить некоторые детали событий, но трудно подозревать его в желании сознательно и кардинально изменить порядок следования сюжетов автобиографии, тем более, что все они были связаны с описанием его личных воинских доблестей. Цель написания произведени и

    12



    жанровые каноны тоже не могли побудить сочинителя к намеренным хронологическим искажениям, хотя и не обязывали к предельной точности.

            Процитируем фрагмент ПВМ, совпадающий с летописной статьей 6615 г.:

    "И на зиму Смолинску идохъ, и-Смоленска по ВелицЪ дни выидох. И Гюргева мати умре. Переяславлю пришедъ на лЪто, собрах братью. И Бонякъ приде со всЪми Половци къ Кснятиню, идохом за не ис Переяславля за Суду, и Богъ ны поможе, и полъкы ихъ побЪдихом, и князи изьимахом лЪпшии. И по РожествЪ створихом миръ съ Л<е>пою, и поимъ у него дчерь, идохом Смоленьску. И потом идох Ростову. Пришед из Ростова, паки идох на Половци на Урубу с Святополком, и Богъ ны поможе. И потомь паки на Боняка к Лубьну, и Богъ ны поможе. И потомь ходихом в войну с Святополком" /I, 250/.
            По летописным показаниям, крайними хронологическими ориентирами этого фрагмента являются зима 6614 г. -- весна 6615 г. (перед смертью мономаховской жены 7.05.6615 г.) и совместный поход автора ПВМ с двоюродным братом Святополком Изяславичем к Воиню весной 6618 г. Сразу же бросается в глаза, что в 6615-6618 гг. летописи отсутствует поход вместе с тем же Святополком "на Половци на Урубу", который должен был происходить, самое раннее, в конце 6615 г. - начале 6616 г., т.е. после заключения мира с ханом Аепою (в летописи -- 12.01.6615г.). Собственное существительное "Уруба" означает, без сомнения, имя половецкого хана, который в ПВЛ именуется Урусовой (точно так же летописного хана Аепу Мономах называет "Апой"). В летописи он упоминается в 6611 г. и как раз в связи с военной экспедицией объединенных сил русских князей, в том числе Владимира и Святополка, к Сутени, где 4.04 "велико спасенье Богъ створи, а на ирагы наша дасть победу велику" /I, 278--279/ Конечно, можно было бы предполагать, что источники рассказывают о двух разных столкновениях русских с Урубой (Урусовой), происходивших в 6611 г. и, примерно, в конце 6615 г. -- начале 6616 г., но такой вариант объяснения недопустим: ПВЛ вполне определенно сообщает, что в Сутеньской битве в 6611 г. опытный и осторожный Урусоба, предвидевший печальный исход сражения, желавший заключения мира и пошедший-таки на поводу у "унейших"соплеменников, погиб8. Очевидно, в таком случае, что битва на Сутени, происшедшая 4.04.1107 г. от Р.Х., в двух рассматриваемых источниках датируется, разными системами времяисчисления: в ПВМ она включена в общую ультрамартовскую схему, так как выпадает на апрель 6616г. (1107г. + 5509 лет), а в летописи обозначающий ее 6611 г. является результатом применения особой эры летосчисления, ведущей отсчет лет от С.М., которое предполагалось в 5505 г. или 5504 г. до н.э.

            К вопросу об атой эре летосчислени мы вернемся позже (см. 2.1 и 4.1), а пока отметим второе существенное противоречие наших источников: Лубненская битва русских дружин с Боняком в летописи включена в события 6615 г., тогда как, по данным ПВМ, должна быть, как минимум, годом позже, поскольку она происходила весной-летом после мира с Аепою (12.01.6615 г.) и еще до похода к Воиню (весна 6618 г.). Последовательность событий ПВМ показывает также, что в летописи рассказ о первом нападении Боняка, о переправе объединенных русских сил через пограничную реку и затем об их победе над половцами 12.08.6615 г. представлял первоначально единое повествование, как это и есть в ПВМ, а затем был нарушен вставкой лубненского известия; более того, обстоятельства первого сражения каким-то летописцем-компилятором были приписаны Лубненской битве, а датировка второй битвы (май) была перенесена на переяславо-засульский поход и для правдоподобности связана с известием о смерти мономаховской супруги словами "того же мЪсяца".

            Очевидно, что летописцу-редактору объединить под единым годом два разновременных нападения Боняка позволило то обстоятельство, что в его источниках они оба были датированы 6615 г. В одном из них, однако, 6615 г. был ультрамартовским (03.1106 г. -- 02.1107 г.), и отсюда сводчик позаимствовал дату (12.08) и описание засульско-го похода; в другом случае 6615 г. являлся сентябрьским (09.1106 г. -- 08.1107 г.) или мартовским (03.1137 г. -- 02.1108г.), и здесь кратко говорилось о лубненских событиях, происходивших в мае.

            Итак, первая линия сопоставлени позволила нам выделить в летописной статье 6615 г. два хронологических слоя -- ультрамартовский и сентябрьско-мартовский.

            Второе направление перекрестного сравнения ведет нас к НПЛ. В этом памятнике в статьях 6605-6624 гг. отмечаетс последовательное использование византийского сентябрьского года, совмещенного с другими хронологическими элементами. Отметим, что в XIX и XX вв. все без исключения исследователи НПЛ единогласно признавали систематическое и ничем не нарушаемое употребление весенних (ультрамартовского и мартовского) календарных стилей в этом памятнике9. Однако даже поверхностное рассмотрение хронологических артефактов НПЛ за конец XI - начало XII в. заставляет усомниться в правомерности этих выводов.

            Уже самая первая из отосителыю информативных годовых статей старшего извода НПЛ, относящихся к концу XI в. (6605 г.), имеет признаки сентябрьского счета. Сначала в ней говоритс об ослеплении князя Василька Ростиславича (по ПВЛ, это происходило в ноябре), затем следует краткое известие о военной победе новгородского князя Мстислава Владимировича над Олегом Святославичем в битве у Кулачки "зиме, ... Великое гонение", что всегда приходилось на конец зимы -- начало весны и, наконец, кратко упоминается новгородский пожар, состоявшийся "на весну" /НПЛ, 19, 202/10. Как видно, годовая граница минует рубеж между зимним и весенним сезонами, но ограничена с одной стороны осенью, из-за чего 6605 г. НПЛ можно признать сентябрьским (09.1096 г. -- 08.1097г.).

            В 6613 г. НПЛ говорится о поставлении трех епископов -- Лазаря, Мины и Амфилохия /НПЛ, 19, 202/. Эти же церемонии описаны в 6613 г. ПВЛ с уточнением, что Амфилохий стал владимирским епископом 27.08, Лазарь -- переяславским 12.11, а Мина - полоцким 13.12 /I, 280-281; II, 257/. Если приспособить эти даты к порядку перечисления святителей, изложенному в НПЛ

    13


    (12.11, 13.12, 27.08), то получится, что они соответствуют границам сентябрьского года (09.1104 г. -- 08.1105 г.). Понятно, что либо в НПЛ, либо в ПВЛ допущена ошибка, когда события двух разных лет были связаны в одну годичную статью (см. об этом 2.1 и 5.1), но признаки сентябрьского года, тем не менее, в НПЛ безусловны.

            6616 г. НПЛ тоже являлс сентябрьским (09.1107 г. -- 08.1108 г.), так как и здесь годовая граница минует весну: "Преставися архиепископ новгородьскый Никита месяца генвар в 30, а на весну почашя пьсати святую Софию" /НПЛ, 19, 203/11.

            Следующий сентябрьский год в НПЛ -- 6617 (09.1108 г. -- 08.1109г.) /НПЛ, 19, 203/. Во-первых, здесь отмечается иной, по сравнению с ПВЛ, порядок событий, что повторяет ситуацию 6613 г. Во-вторых, на сентябрьский год НПЛ указывает то, что в ПВЛ закладка церкви св. Михаила князем Святополком датирована 11.07.6616 г. /I, 283; II, 259--260/. А.А. Шахматов считал эту дату ошибочной, так как в мартовском 6616 году (03.1108 г. -- 02.1109 г.) этот день не был воскресным, когда и совершались подобные церемонии12. Однако, если совместить годичное показание НПЛ с календарным числом ПВЛ, тогда выйдет, чго в 6617 сентябрьском году 11.07 как раз и будет воскресением!

            В статьях 6621 и 6622 гг. НПЛ влияние сентябрьского счета проявилось в том, что весенне-летние событи (поход Ярослава Святополчича на ятвягов и его последующая женитьба, смерть Давы-да Игоревича; все они в ПВЛ датированы маем-июнем 6620 г.) отделены "в один год от события зимнего (поставление Феоктиста черниговским епископом; в ПВЛ - январь 6620 г. /II, 273-274/), т.е. границей двух годов НПЛ является осень /НПЛ, 20, 203/.

            Наконец, сентябрьская принадлежность двух известий 6624 г. НПЛ (строительство князя Мстислава в Новгороде и посадника Павла в Ладоге) /НПЛ, 20, 204/ выявится позже (см. 1.3).

            Итак, с 6605 г. по 6624 г. в НПЛ просматриваются сентябрьские хронологические артефакты. В таком случае получается, что летописные памятники суздальской группы (Л., Р., МАк. и др.) в передаче некоторых событий 6616-6623 гг. либо повторяют годовые даты НПЛ, либо отстают от них в нумерации на единицу. Таких случаев, правда, немного (табл. I), но объясняется это краткостью текста НПЛ. Лишь два извести этого отрезка текста, указанные как в НПЛ, так и в Л., Р. и МАк., нарушают такое соотношение датировок13. Поскольку в статьях 6616--6623 гг. Л. и родственные списки неуклонно ориентируютс на весеннее новогодие14, получается, что здесь применялся мартовский год. Подтверждение тому находитс в распределении событий 6621-- 6622 гг. в НПЛ и в суздальской группе списков: весеннее событие (поход Ярослава на ятвягов) НПЛ датирует 6621 г., а зимнее (поcтавление Феоктиста) -- 6622 г., тогда как все суздальские списки относят оба события к 6621 г.

            Однако Ип.-Хл., описыва те же события и также. используя весеннее новогодие15, с 6618 г. отстают в их нумерации от мартовского года суздальских летописей на одно показание (табл. I). Н.В.Степанов и Н.Г.Бережков усматривали в этом факте разницу между мартовским, якобы, годом Ип. и ультрамартовским Л., причем Н.Г. Бережкову для этого пришлось объявить ультрамартовскими или ошибочными соответствующие даты НПЛ16. Такая версия противоречит, однако, описанному только что соотношению годичных показаний НПЛ и суздальской группы списков, поэтому нам остается единственно возможное объяснение: в заключительной части ПВЛ (по тексту ипатьевской редакции), начиная, как минимум, с 6618 г., применялся годичный счет, имевший весеннее новогодие и опаздывавший в учете лет на 12 месяцев от константинопольского мартовского счета, т.е. берущий начало с 03.5507г. до н.э. Далее мы предлагаем именовать его "постмартовским".

            Посмотрим, как же выглядят после обнаружения постмартовского счета некоторые хронологические артефакты интересующей нас летописной статьи 6615 г. ПВЛ и, прежде всего, те, что проставлены в самом ее начале: "В лЪто 6615, индикта, Кругъ Луны 4 лЪто, а солнечного Круга 8 лЪто". Уже давно было замечено, что с точки зрени православных пасхальных норм здесь допущена ошибка. Действительно, по правилам греко-российской Пасхалии, 6615 году соответствуют 3 номер Круга Луны и 7 Круг Солнца, а фиксируемые в летописи показания должны сопутствовать, по идее, 6616 году. Именно с таких позиций оценивали статью 6615 г. ПВЛ почти все исследователи, чье внимание привлекли ее начальные хронологические артефакты. И.Д. Беляев и М.П. Погодин обвинили в ошибке Нестора, не вдаваясь, впрочем, в детальное рассмотрение датирующих элементов17. А.А. Шахматов виновником недоразумения посчитал составителя редакции ПВЛ 1116 г. игумена Сильвестра, который зачем-то сократил рассказ Нестора об основании в Киеве князем Святополком церкви св. Михаила в 6616 г., а затем непонятно почему перенес его хронологические элементы ( Круги Луны и Солнца) на год раньше18. Очевидно, что эти объяснения выглядят неудовлетворительными, потому что, во-первых, не указывают причин ошибки и, во-вторых, за образец пасхальных расчетов здесь принимается канон XVI--XX вв., согласно которому термины высчитывались с 1.03 и связывались с константинопольскими мартовскими годами, т.е. с годами, исчисляемыми с 03.5508 г. до н.э. (табл. II-1). Вполне возможно, однако, что в летописи был указан не мартовский, а какой-то иной год; нельз также исключить и того, что в Древней Руси пасхальные правила Никейского собора могли трактоваться несколько иначе, чем в XVI--XX вв., в частности, и в определении начала отсчета Кругов Луны и Солнца.

            Все это пробовал учесть Н.В. Степанов, пытавшийся объяснить хронологические элементы статьи 6615 г. ПВЛ особым порядком отсчета пасхальных терминов в Древней Руси. Основываясь на сведениях Кирика, он пришел к выводу о том, что в XI--XII вв. Круги Луны начинались 1.01, а Круги Солнца 1.1019; именно этим он и объяснял появление "нестандартных" терминов в статье 6615 г.20

            Действительно, УЧ информирует нас о том, что во времена Кирика Круги Луны отсчитывались с 1.01, а Круги Солнца -- с 1.10 (см. 4.4). Кирик написал свое сочинение в 6644 сентябрьском году; как ясно из его же рассуждений, пасхальные термины

    14



    этого года (Круг Луны 13, Круг Солнца 8) начинались соответственно на 2 и 5 месяцев раньше мартовского новогодия, так как они использовались в расчетах Пасхи 6644 г. (табл. II-2). По аналогии с этой схемой, в 6615 мартовском году четвертый Круг Луны и восьмой Круг Солнца совмещались только с двумя последними месяцами этого года (январь и февраль) и поэтому их появление в начале летописной статьи остается загадочным (табл. II-3), а предположение Н.В.Степанова может быть признано неубедительным.

            Остается единственное -- предполагать, что Круг Луны и Круг Солнца совмещены в ПВЛ с годом, который совпадал своими реальными границами с 6616 мартовским годом, но имел, тем не менее, 6615 номер (табл. II-4). Это и был тот самый постмартовский год, о котором мы уже упоминали выше. Только с учетом этого обстоятельства все начальные хронологические артефакты статьи 6615 г. согласуются между собой.

            Еще одно наблюдение заставляет нас поверить в то, что в данной статье ПВЛ не случайно и не ошибочно использовалс постмартовский счет. Оно касается известия о землетрясении, содержащегос в 6615 г. Р., МАк. и Ип. Если считать, что в тексте Ип. пропущенным месяцем этого известия был февраль, как в Р. и МАк., тогда мы имеем две противоречивые датировки события -- 5.02 (Р., МАк.) и 15.02 (Ип.). Объяснить это противоречие возможно только таким образом: природная стихия заявила о себе в последнем зимнем месяце в ночь с понедельника на вторник и в первоначальной записи была датирована с помощью пасхально-седмичных элементов, т.е. примерно так: "В лето 6615, во вторник седмицы о блудном сыне, перед зорями в ночи"21. Составитель того летописного текста, что отразился в Ип., принял 6615 год этой записи за постмартовский (03.1108 г. -- 02.1109 г.), в котором вторник седмицы о блудном сыне приходился на 16.02.1109 г.; он также обратил внимание на то, что "трус" предшествовал рассвету ("перед зорями в ночи") и, поскольку новый день на Руси начинался только с восходом солнца, отнес событие к окончанию понедельника, т.е. к 15.02. В измененном виде запись о землетрясении стала выглядеть так: "В лето 6615, месяца февраля в 15 день, во вторник седмицы о блудном сыне, перед зорями в ночи" (табл. III-1). В тексте Р. и МАк., т.е. в тексте Переяславо-Суздальского свода начала XIII в., отразилась иная, "ультрамартовская" трактовка пас-хально-седмичной даты: в 6615 ультрамартовском году (03. 11 06 г. 02. 1107г.) вторник этой седмицы выпадал на 5.02.1107 г. Такой же результат мог получиться и при датировке 6615 сентябрьским годом.

            Разночтения списков ПВЛ нам объяснить удалось, но возникает другой вопрос: когда же на самом деле случилось землетрясение, 5.02.1107 г. или 15.02.1109 г.? Иначе, какую систему учета времени подразумевал 6615 год первоначальной записи об этом событии -- ультрамартовскую (сентябрьскую) Или постмартовскую? Ответ возможен в том случае, если мы определим, какой из двух вариантов датировки первичен. Вспомним, что вслед за А.А, Шахматовым22 исследователи относили сведение о землетрясении к дополнениям редакции ПВЛ 1118 г., так как оно есть в Ип. и отсутствует в Л. и, кроме того, повторяетс в НПЛ, где безусловным было влияние Ипатьевской редакции ПВЛ. Эти рассуждения, однако, сами по себе еще не выглядят убедительными: во-первых, потому что в Р. и МАк. известие читается полностью, тогда как в Ип. оно носит следы дефектности, что и побудило, видимо, составителя Хл. отказаться от его копирования из текста протографа; во-вторых, мы можем предполагать, что оригинальные известия ПВЛ из Р.-МАк. в сравнении с ПВЛ "лаврентьевского" образца могут быть объяснены не только редакторской работой переяславо-суздальского сводчика начала XIII в., но и более "чистьм" видом редакции ПВЛ 1116 г., попавшей к нему в руки, что, собственно, и выяснится позже (см. 2.1); наконец, очевидно, что в новгородское летописание это известие попало из источника, не зависевшего от ипатьевской редакции ПВЛ и восходившего, скорее, к ПВЛ "радзивиловского" образца, так как здесь указана дата 5.02, а не 15.02 /НПЛ, 19, 203; IV, 140/. Все это подталкивает нас к мысли о том, что ультрамартовское (или сентябрьское) показание Р.-МАк. являлось первичным по отношению к постмартовской дате Ип., тем более, что нам уже известно о присутствии в летописной статье 6615 г. относительно древнего ультрамартовского хронологического слоя. Казалось бы, окончательно поверить этому нас заставляет Лавра-шевское Евангелие-апракос (начало XIV в.), где содержится более подробное сообщение о землетрясении ("памят<ь> труса у РусцЪй земли бывша при княжЪньи Святополчи, и ВолодимЪри, и ДавыдЪ, и ОлговЪ в лЪт<о> 6615 въ 3 час нощи") и помещено оно не под каким-нибудь другим юлианским числом, а именно под датой 5.0223.

            И все же, более древней и первичной следует признать постмартовскую дату Ип., а показание Р.-МАк. -- результатом редакторской работы переяславо-суздальского летописца начала XIII в., отразившейся затем в НПЛ и НЧЛ (суздальский пласт XIII в. в летописании Новгорода отмечался многими исследователями), а также в записи Лаврашев-ского Евангелия ("3 час нощи "могли быть вычислены его переписчиком как эквивалент предрассветному времени, а имена князей и даты он мог узнать из летописи, которая, без сомнения, была в его распоряжении). Отдать предпочтение постмартовскому варианту нас заставляет сведение НВЛ: "В лЪто 6617. Стрясеся земля месяца февраля в 2", причем, в этом сложном и запутанном памятнике интересующее нас известие входит в "блок" последовательных сентябрьских сообщений, выписанных, судя по всему, из древнего несохранившегося текста24. Становится ясно, что даты Ип. и ПВЛ -- две самостоятельные древние записи о землетрясении февраля 1109 г., они не могут быть выведены одна из другой, что и подтверждает их первичность; первая была обозначена 6615 постмартовским годом (03.1108г. -- 02.1109г.), другая 6617 сентябрьским (09.1108 г. -- 08.1109 г.), но в обоих случаях речь шла об одном и том же событии (табл.III-2). Разница их календарных показаний (15.02 или 16.02 и 2.02) может быть объяснена тем, что один из переписчиков древнего новгородского источника НВЛ написанные слитно цифры .~ЕI. (15) или .~SI. (16) принял за .~В. (2).

            Подводя итог перекрестно-сравнительному анализу этой годичной статьи ПВЛ, мы можем констатировать

    15


    в ее составе наличие, как минимум, четырех систем учета времени: древней ультрамартовской (поход русских за Сулу и битва 12.08), сентябрьской или мартовской (нападение Боняка на Лубны в мае), постмартовской (пасхальные термины, землетрясение 15.02) и поздней ультрамартовской (землетрясение 5.02), которая не относится к ПВЛ и поэтому не будет далее нас интересовать25. Учитывая то, что сентябрьско-мартовское известие нарушает последовательность первоначального летописного повествования, подтверждаемую ПВМ, мы можем, во-первых, считать ультрамартовскими также и известия о смерти жены Владимира Мономаха 7.05 и о заключении мира с половцами 12.01 и, во-вторых, весь ультрамартовский хронологический слой воспринимать как более древний, нежели два других. Интересно при этом отметить, что в наиболее чистом виде ультрамартовска система проявилась в Р. и МАк.

            Два известия, помещенные в середине летописной статьи 6615 г. (о визите Святополка в Киево-Печерский монастырь в день Успения св. Богородицы и о смерти его матери 4.01), можно считать относящимися к одному из двух поздних хронологических пластов, но только не к ультрамартовскому. На это указывает искусственный характер их соединения с окружающими ультрамартовскими известиями. Так, например, весьма сомнительно, что уже утром третьего дня (Успение Богородицы -- 15.08) после битвы, происходившей в степях за Сулой 12.08 и закончившейся долгим преследованием половцев и захватом их обоза, Святополк мог посетить монастырскую обитель в Киеве. К тому же рассказ об этом имеет смысловое противоречие: с одной стороны, визит князя представляется как благочестивое выражение признательности за божественную помощь в победе, но, с другой, летописец замечает, что у Святополка вошло в "обычай" приезжать в монастырь накануне военных походов. Смерть вдовы князя Изяслава с последующим за ним ультрамартовским известием соединяется словами "мЪсяца того же", которые, как говорилось раньше, в начале статьи используются для связи ультрамартовского и сентябрьско-мартовского известий о нападении Боняка; уместно считать, что и в данном случае это контекстовое датирующее показание указывает на совмещение разновременных летописных текстов, тем более, что этого известия и связующих слов нет в Р.-МАк., где, как мы знаем, полнее всего отразилась ультрамартовска хронологическая система.

    1.2. ХАРАКТЕРИСТИКА ХРОНОЛОГИЧЕСКИХ АРТЕФАКТОВ 6616-6620 ГГ.

            Ориентиры, полученные в результате анализа артефактов 6615г., значительно облегчают дальнейший исследовательский поиск, который мы направим здесь к окончанию ПВЛ (6616 -- 6618 гг. всех списков, 6619 -- 6633 гг. списков Ип. и Хл.).

            До летописной статьи 6621 г. основной характеристикой хронологических комплексов нашего источника является преобладание ностмартовских артефактов. Это ясно, во-первых, из того, что целый ряд известий Ип.-Хл. имеет годичную нумерацию на одно обозначение меньше, нежели продолжение ПВЛ по суздальским летописям, где преобладают мартовские артефакты и, кроме того, на два номера меньше сентябрьских годов НПЛ (табл. I). В соответствии с этим мы можем считать несомненно постмартовскими следующие известия ПВЛ (Ип.-Хл.), относящиеся к 6620 г.: поход на ятвягов и свадьба влади-миро-волынского князя Ярослава Святополчича (май-июнь), смерть Давида Игоревича (25.05), смерть Янки Всеволодовны (3.11), поставление Феоктиста черниговским епископом (12.01), выборы Прохора киево-печерским игуменом (9.02), причем, для двух последних известий можно указать дополнительные аргументы в пользу их постмартовской принадлежности.

            Посвящение киево-печерского игумена Феоктиста в сан черниговского епископа в ПВЛ (Ип.-Хл.) датировано 12.01.6620 г., но в суздальских списках иначе: Л. -- 11.01.6621 г., Р.-МАк. -- 12.01.6621 г. /II, 274; I, 289/. В наличии таких противоречий мы усматриваем первоначальную святочную датировку события: "В лето 6620, в неделю (т.е. в воскресный день) по Богоявлению (Крещению) Господнему (6.01)"26. В постмартовском варианте эта дата стала выглядеть так: "В лето 6620 (03.1113 г. -- 02.1114г.), месяца января в 12-й день". Хотя по юлианскому календарю в январе 1114 г. первое воскресение после празднования Богоявлени приходится на 11.01, однако для летописца, считавшего постмартовскими годами, оно все же соответствовало 12.01 и вот почему: 6620 номер года без остатка делился на 4 и, следовательно, по правилу определения юлианского високоса, должен состоять не из 365, а из 366 суток. Этим дополнительным днем в христианских юлианских годах всегда был день 29.02. Если учесть, что и в феврале 1114 г. было 29 дней, тогда получится, что второе воскресение января 1114г. ("неделя по Богоявлению") выпадало на 12.01. Именно такое сочетание артефактов (6620 постмартовский год и 12.01) отразилось в Ипатьевской редакции ПВЛ.

            Суздальские списки передают поздние трансформации этой даты, так как они в этой части своего текста основывались на ПВЛ ипатьевской редакции. Этот безусловный факт дает нам возможность отметить одну особенность редакционной работы, проделанной, скорее всего, составителем 1-го Владимиро-Суздальского свода (конец XII в.), к которому восходят Л., Р. и МАк.: под влиянием дополнительного источника годичные даты ПВЛ механически увеличивались на одну единицу, вследствие чего постмартовские даты модифицировались в мартовские. Следы именно такой редакционной правки очевидны в начальном известии 6621 г. Л., Р. и МАк., которое так передает соответствующее известие 6620 г. ПВЛ: "Ходи Ярославъ, сынъ Святополчь, на Ятъвягы второе и победи я [курсив мой. -- С.Ц.]" /I, 289/; ни в этих, ни

    16



    в каких других летописях нет, однако, какого-либо упоминания о первом походе Ярослава на ятвягов. Очевидно, что составитель 1-го Владимиро-Суздальского свода имел перед собой две противоречивые датировки одного события и воспринял их как сообщения о разных происшествиях; отдав предпочтение мартовскому 6621 г., он, тем не менее, учел и дату 6620 г., которая была постмартовской.

            По тем же самым соображениям 6620 постмартовский год в дате поставления Феоктиста был увеличен владимиро-суздальским летописцем на одну цифру. Но как получилось, что Р.-МАк. в точности передали календарное число ПВЛ (12.01), тогда как в Л. встречается 11.01? Объяснить это можно только тем, что в тексте ПВЛ, попавшем в конце XII в. в руки владимиро-суздальского редактора, святочное обозначение ( "в неделю по Богоявлению" ) не было еще оторвано от юлианской даты (12.01); именно так, в смешанной святочно-юлианской форме датировал поставление Феоктиста и 1-й Владимиро-Суздальский свод. Позже, когда этот свод в начале XIII в. редактировался переяславо-суздальским летописцем, составителем протографа Р. и МАк., святочная часть даты была сокращена, а юлианское число оставлено без изменений. В ходе .редактирования смешанной даты в другой, ростовской линии суздальского летописания XIII в. кем-то из редакторов было замечено, что в мартовском невисокосном 6621 г. "неделя по Богоявлению" должна быть не 12.01, а 11.01 и поэтому была проделана соответствующая корректировка хронологического показания с попутным сокращением его церковных элементов27.

            Не менее сложным, но и не менее убедительным является подтверждение постмартовской принадлежности другого известия 6620 г. ПВЛ (избрание Прохора киево-печерским игуменом). Вот как датируют это событие Ип. и Хл. (в суздальских летописях его нет): "В лЪто 6620... Исходящю же сему лЪту, ... и поставлен бысть недЪлЪ МасленоЪ в четвергь, мЪсяца февраля въ 9 день, и тако внидоша в пость братья и со игуменомъ" /II, 273--274/.Давно уже было отмечено, что чтение "недЪлЪ МасленоЪ в четвергь, мЪсяца февраля въ 9 день "является дефектным, так как такое сочетание пасхально-юлианских элементов было только в 1111 г. эры от Р.Х., а этот год никак не увязывается с окончанием летописного 6620 г., какие бы древнерусские времяисчислительные системы здесь ни предполагать. Все исследователи поэтому в один голос утверждали, что 6620 г. ПВЛ -- мартовский (03.1112 г.-- 02.1113г.), а значит уместной должна быть такая конъектура текста: "В неделю (т.е. в воскресение) Масленной седмицы, месяца февраля в 9-й день"28. Действительно, в 1113г. день 9.02 был воскресением, но -- в чем и ошибались все предшественники! -- не на Масленной (или Сыропустной) седмице, а на предшествовавшей ей Мясопустной седмице, тогда как Сыропустная неделя в том году была 16.02. Однако то, что поставление Прохора игуменом было все же в Сыропустное воскресение, сомнений не вызывает, поскольку сразу вслед за ним в летописи идет речь о начале Великого поста, а такое возможно было только в 6620 постмартовском году (03.1113 г. -- 02.1114 г.); с учетом того, что он был високосным (см. описанную выше дату поставления Феоктиста), получается, что 9.02.1114 г. было в пасхальном году воскресением Сыропустной седмицы.

            Итак, очевидно, что большинство известий 6620 г. ПВЛ датировано постмартовскими хронологическими элементами. Учитывая то, что все эти известия представляют собой однотипные краткие погодные записи29, а также то, что в данной статье соблюдается строгая последовательность календарных дат (12.05, 29.06, 25.0530, 29.05, 3.11, 12.01, 19.01, 9.02)31, мы можем считать 6620г. ПВЛ (Ип.-Хл.) цельным и ненарушенным постмартовским комплексом.

            Таких комплексов в этой части ПВЛ больше нет, но очевидные следы постмартовского времяисчисления обнаруживаютс и в других статьях. Так, мы уже писали о том, что закладка Киевской церкви св. Михаила в НПЛ датируется 6617 сентябрьским годом (см. 1.1); в таком случае дата этого же события в ПВЛ (11.07.6616 г.) -- постмартовская, так как только в 6616 постмартовском году (03.1109 г. -- 02.1110 г.) день 11.07 был воскресением32. По аналогии с этим два других известия 6616 г. ПВЛ ("великая вода" и сооружение трапезницы в Киево-Печерском монастыре), которые НПЛ датирует 6617 г. (табл. I), также можно считать постмартовскими33.

            В этой же статье ПВЛ постмартовским является и известие о смерти княгини Екатерины Всеволодовны 24.07 /II, 260/, которое в Л. имеет дату 11.07, причем здесь календарное число нарушает последовательность событий /I, 283/. В этом разночтении усматривается первоначальная запись с использованием смешанного пасхально-юлианского обозначения, аналогично тому, что мы уже отмечали в случае с датой землетрясения в 6615 г. Поясним только, что постмартовска смешанная пасхально-юлианская дата ПВЛ ("в лето 6616, в 6-ю субботу по Пятидесятнице, месяца июля в 24-й день" ) была ошибочно истолкована позднейшим владимиро-суздальским редактором: во-первых, он не увеличил номер года ПВЛ на одно показание, как это сделал в случае с 6620 г.; во-вторых, приняв 6616 номер года за мартовский (03.1108 г. -- 02.1109 г.), он вместо шестой субботы после праздника Пятидесятницы (4.07.1108 г.) вычислил седьмую (11.07; о причинах этой "ошибки" см. 4.5). Составитель протографа Р.-МАк. имел дело, видимо, с обеими противоречивыми датами и поэтому вообще решил отказаться от копирования сомнительного, с его точки зрения, известия.

            Разночтения между различными редакциями ПВЛ прослеживаются и в датировке известия о смерти и похоронах Евпраксии Всеволодовны: Л., Р. и МАк. - 10.07.6617 г., Ип.-Хл. -- 9.07.6617 г. /I, 283; II, 260/. Этот случай также дает возможность выявить первоначальную постмартовскую святочно-юлианскую дату ("в лето 6617, во 2-ю субботу по памяти святых безмездников Космы и Дамиана, месяца июля в 9-й день" или "во 2-ю субботу по положению честной ризы Пресвятой Богородицы во Влахерне" 34 ). Заметим, что составитель 1-го Владимиро-Суздальского свода, как и в предыдущем случае, избежал увеличения годичного номера ПВЛ на единицу, но воспринял 6617 номер года как мартовский, в соответствии с чем и сделал пересчет святочно-юлианской даты с 9.07 на 10.07.

    17


            Итак, все описанные выше случаи показывают, что в тексте ПВЛ ипатьевской редакции безусловно преобладали постмартовские хронологические элементы, чаще всего выраженные пасхально-или святочно-юлианскими календарными обозначениями. Их трансформация в мартовские показания суздальских списков объяснялась редакционной работой летописцев конца XII -- начала XIII в., имевших в своем распоряжении в качестве одного из источников текст ипатьевской редакции ПВЛ. При этом выясняется, что в некоторых случаях (6616, 6617 гг.) они копировали без изменения годичные номера ПВЛ, ограничиваясь пересчетом календарных дат на мартовский стиль, в других (6620 г.) -- увеличивали их на одно показание и производили такой же пересчет календарных показаний. Очевидно, что разница в приемах хронологического редактирования объяснялась тем, что до 6618 г. включительно суздальские летописцы использовали еще один источник, принципиально схожий с ипатьевской редакцией ПВЛ, т.е. летопись, содержащую ПВЛ в редакции игумена Сильвестра; это обстоятельство давало им основания полагаться на датировки ипатьевской редакции, которые они, правда, не воспринимали как постмартовские. Однако начиная с 6619 г. второй источник (т.е. продолжение "сильвестровской" ПВЛ) стал существенно расходиться с ПВЛ Ипатьевского образна, что побудило суздальских сводчиков отдать предпочтение его хронологическим показаниям и увеличивать постмартовские даты на одно обозначение. Впрочем, мы не настаиваем на том, что подобная редакторская работа была проделана кем-то из суздальских летописцев конца XII -- начала XIII в.; вполне возможно, что ее осуществил в общих чертах составитель какого-то летописного памятника XII в., предшествовавшего 1-у Владимиро-Суздальскому своду. Для нас важно другое: мартовский хронологический пласт, фиксируемый в списках лаврентьевской редакции ПВЛ и в ее продолжении (даты 11.07.6616 г., 10.07.6617 г., все известия 6621 г.), являлся более молодым в сравнении с постмартовскими показаниями списков ипатьевской редакции.

            Однако здесь же, в этой части летописных текстов (6618 и 6619гг. Ип.-Хл., 6618-6620 гг. суздальских списков), мы можем выделить еще один времяисчислительный слой. Его характеристика связана с анализом летописных сообщений о половецком походе русских князей.

            Указанные выше особенности хронологического редактирования суздальских летописцев привели к тому, что в Л., Р. и МАк. дважды говорится об одном походе объединенных русских сил в половецкие степи: сначала в 6618 г., синхронно показанию списков ипатьевской редакции ПВЛ, а затем в 6619 г., полученным от того же "ипатьевского" известия, но уже с увеличением годового числа на одно показание. Этот повтор Л., Р. и МАк. уже неоднократно отмечался исследователями летописей35. В этом случае следует признать, что и 6620 г. суздальских списков описывал поход 6619 г. Ин.-Хл., а это значит, что расположение датирующих артефактов в ипатьевской редакции ПВЛ являлось первичным.

            Подробный же рассказ Ип.-Хл. о походе 6619 г. /II, 266--269/ выбивается из общего контекста не только своей типовой оригинальностью (он явно контрастирует с окружающими его краткими погодными записями и отделяется от них словом "аминь"), но и сентябрьско-мартовскими календарнонеделщыми элементами (битва на Дегее -- пятница, 24.03; битва на Сальнице -- понедельник, 27.03; все прочие элементы -- недельные, святочные и пасхальные -- строго увязаны с этими ориентирами)36, входящими в противоречие с установленным нами ранее преобладанием постмартовских показаний.

            Становится ясно, что на самом деле в это время была только одна военная экспедиция в половецкие степи -- в феврале-марте 1111 г., но в летописях она отразилась в разных системах времяисчисления: в постмартовской (6618 г. всех списков), в сентябрьской или мартовской (вставной рассказ 6619 г. Ип.-Хл, и 6619 г. Л., полученный от 6618 г. Ип.-Хл. прибавлением одного номера37) и, наконец, в ультрамартовской (6620 г. суздальских списков, полученный от 6619 г. Ип.-Хл.).

            Как видно, основных начальных версий рассказа о половецком походе было две: одна, датированная сентябрьским или мартовским годом, принадлежала, видимо, очевидцу событий или хорошо информированному о них человеку; другая, обозначенная постмартовским счетом, была изложена малосведущим летописцем, для которого за Воинем была уже неведомая половецкая земля и которому весь путь русских дружин от усть Суды к Дону, а потом в Киев представлялся лишь возвращением домой. Трудно сказать, какая из этих версий появилась и была записана раньше, но несомненно, что в летописный текст сначала было внесено краткое постмартовское сообщение и лишь потом туда же попал подробный мартовский рассказ.

            Приведем свидетельства, которые противоречат нашим выводам. Так, Век. в 6618 г. уточняет, что возвращение русских князей произошло по причине морозов и падежа коней38; это делает весьма правдоподобной версию о двух походах, состоявшихся с интервалом в год. По всей видимости, стремление позднейшего редактора к правдоподобности как раз и объясняет появление такого уточнения. Он имел перед собой два различно датированных рассказа об одном событии (6618 и 6619 гг.) и, дабы объяснить этот казус, придумал объективные причины дл неудачно, якобы, закончившегося похода 6618 г., что давало возможность рассказать затем о "втором" походе. Отметим, что в летописных текстах, родственных Век., "морозы" и "кони" отсутствуют.

            Другое возражение представляет нам ЦВМ, где Владимир Мономах вроде бы подтверждает летописную последовательность событий: "И потомь ходихом в войну с Святополком, и потомь пакы на Донъ идохом с Святополком и Давыдомъ, и Богъ ны поможе" /I, 250/Даже если оригинальное чтение "в войну" принимать за название географического пункта ("к Воиню", как считают современные издатели ПВМ), мы, все же. можем усомниться в точности показаний князя-писателя, поскольку процитированные слова ПВМ допускают отнюдь не однозначную трактовку их содержания. В отличие от летописца, Владимир Мономах не припоминает возвращения от Воиня назад и поэтому возможно допустить, что речь идет о череде связанных событий: к пограничному городу Владимир двинулся вместе

    18


    со Святополком (так и в летописи: инициаторами похода называются только два этих князя); здесь, в устье Сулы, к ним присоединился Давыд Святославич, подошедший из Чернигова, после чего путь объединенной русской дружины пролегал на восток к Дону. Слова "потомь пакы", разделяющие (или связывающие?) походы к Воиню и на Дон, могут восприниматься в данном случае как характерный для автора ПВМ литературный прием соединения последовательных событий; в таком значении они неоднократно употреблялись Владимиром Мономахом и раньше. Помимо того, здесь они лишены какого-либо смысла, так как ни одного более раннего совместного похода Владимира и Святополка к Дону ни ПВМ, ни летопись не упоминают.

            Подводя итог характеристике хронологических артефактов 6616--6620 гг. ПВЛ, мы можем констатировать здесь наличие трех времяисчислительных систем: постмартовской, являющейс на этом отрезке текста самой архаичной и полнее всего представленной в списках Ипатьевской редакции; сентябрьской или мартовской (рассказ Ип.-Хл. о военном походе в 6619 г.), более поздней по отношению к первой и соединившейс с ней в списках Ипатьевской редакции; мартовской (в отдельных случаях, ультрамартовской), представленной в суздальских списках, являющейся результатом механической переделки двух первых систем и не относящейся ко времени составлени исследуемого нами источника39.

    1.3. ХРОНОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОЙ ЧАСТИ ИСТОЧНИКА (6621--6633 ГГ.)

            Уже самая первая годична статья этой части ПВЛ (6621 г.) в полном объеме представляет нам сложную картину совмещения различных хронологических артефактов, характерную дл окончания исследуемого источника. Этот год ПВЛ многими исследователямисчиталсямартовским (03.1113 г. -- 02.1114г.). Поводом к тому было первое известие данной статьи о солнечном затмении 19.03, которое, по точным астрометрическим расчетам, действительно случилось 19.03.1113 г.40 Однако ясно, что относить и все прочие известия этой летописной статьи к мартовскому году неверно. Если же рассматривать известие о затмении отдельно от .других, тогда следует уточнить, что оно может относиться не только к мартовскому, но и к сентябрьскому 6621г. (09.1112г. -- 08.1113 г.)41.

            Одно из наших предыдущих соображений более определенно указывает на хронологическую неоднородность статьи 6621 г. ПВЛ. Действительно, если киевский князь Святополк Изяславич умер после этого затмения, т.е. 16.04.1113 г., как и сообщает ПВЛ, он не мог участвовать в утверждении Прохора киево-печерским игуменом (9.02.1114 г.), о чем говорится в 6620 г. того же источника (см. 1.2). Очевидно, что известие о солнечном затмении, датированное 6621 мартовским (сентябрьским) годом, соединено здесь с событиями 6621 (03.1114 г. -- 02.1115 г.) постмартовского года (смерть Святополка 16.04.1114 г., начало княжения в Киеве Владимира Мономаха в "недЪлю", т.е. 19.04.1114 г. и его первые деяния). В связи с этим уместно вспомнить, что некоторые чтения из перечня русских князей в софийско-новгородских летописях, восходившие, очевидно, к ипатьевской редакции ПВЛ, позволили А.А. Шахматову отнести появление Мономаха на киевском столе как раз к 1114 г.42, тогда как общепризнанная дата этого события (1113 г.) никогда не подтверждалась серьезным анализом хронологических артефактов. Наконец, только с признанием 1114 г. началом мономаховского княжения обретает смысл одно из показаний хронологического перечня ПВЛ: "А от смерти Ярославли [1054 г. -- С.Ц.] до смерти Святополчи лЪтъ 60" /I, 18/.

            Кажется, мы можем указать в тексте статьи 6621 г. ПВЛ и конкретное место "сшивки" сентябрьско-мартовского и постмартовского слоев. В Ип. сразу после датировки солнечного затмени ( "месяца марта въ 19 день") следует дополнение "а Луны въ 29", причем, последняя цифра написана необычно ".~QК." /II, 274/. Удовлетворительного объяснения этой дополнительной дате не встречается ни в поздних летописных текстах, ни в научных трудах43. Мы предлагаем свое объяснение этому малопонятному показанию, и это объяснение, кроме текстологической аргументации, имеет и весьма убедительные историко-хронологические основания.

            Первоначальный вид второй даты сохранился в Хл. (9.03)44, но переписчику Ип. эта датировка не понравилась, так как ранее в статье уже встречалось 19.03; чтобы соблюсти хронологическую последовательность событий, вторую дату он очень неумело перевел в 29.03, приписав вслед за .~Q. (9) цифру .~К.(20). Другими словами, в протографе Ип. и Хл. предполагается такой текст: "В лето 6621, было затмение в Солнце в 1 час дня, месяца марта в 19-й день, а Луны в 9".

            Понятно, однако, что 9.03 никак не должно было относиться к лунному затмению, поскольку ни в одном из ближайших годов такого астрономического явления в этот день не случалось. Что же в таком случае обозначало это число? Д.О. Святский вообще посчитал его не календарной датой, а обозначением номера Круга Луны этого года45, основываясь, вероятно, на очевидной вторичной его форме в Ерм.: "А Кругъ Луны во 9" /II, прил., 22/. На это А.А. Шахматов вполне резонно заметил, что Круги Луны в русских летописях (добавим, и в других видах исторической письменности) никогда не указывались отдельно от Кругов Солнца46.

            Здесь уместно немного отвлечьс от даты 9.03.6621 г. и заметить, что описание предшествующего ей "знамень въ Солнци" вполне может относиться не только к полному (таковым и было затмение 19.03.1113 г.), но и к частичному затмению: "Остася Солнца мало, аки мЪсяца доловъ рогома" /II, 274/47. Это тем более интересно, что в марте 1114 г. было частичное солнечное затмение

    19


    и случилось оно 8.03 (почти 9.03!). Мы неоднократно уже убеждались в том, что расхождения в одни сутки, отмечаемые между календарными датами различных списков этой части ПВЛ, объясняются тем, что первоначальная датировка событий производилась смешанными святочно-юлианскими элементами постмартовской системы, вслед за чем редакторы-хронологи переводили их на мартовский счет, одновременно сокращая святочные обозначения (см. 1.1, 2). Так же, вероятно, произошло и в данном случае. В тексте Ипатьевской редакции ПВЛ были соединены в одной летописной статье известие о полном солнечном затмении 19.03.1113 г., датированное 6621 сентябрьским или мартовским годом и постмартовское известие о частичном солнечном затмении, которое выглядело примерно так: "В лето 6621 (03.1114 г. -- 03.1115 г.), месяца марта в 8-й день, в неделю по страсти 42-х мучеников в Амморее (6.03)". Оба известия имели одинаковый номер года и поэтому летописец-компилятор объединил их в одну годичную статью. При этом он, однако, не удержался от редакторской правки: так, дату первого воскресения по поминовению амморейских страдальцев он пересчитал для мартовского (сентябрьского) 6621 года (получилось 9.03) и, рассудив, что в одном месяце не могло быть сразу двух солнечных затмений, перевел второе из них в статус лунного.

            Напомним, что ранее мы уже отмечали совмещение постмартовских и сентябрьско-мартовских элементов в этой части ПВЛ, причем случай с 6619 г. показал нам относительную древность первых. Сейчас же мы установили, что сам момент совмещения двух указанных систем совпадал с моментом создания ипатьевской редакции ПВЛ, поскольку "совмещенные" комплексы 6619 и 6621 гг. Ип.-Хл. были основой для появлени вторичного текста статей 6619-6620 и 6622 гг. суздальских списков ПВЛ. При этом ясно, что сводчику двух систем более понятными были сентябрьско-мартовские элементы, под которые он приспосабливал инородные датирующие показания, а отсюда следует, что постмартовская система учета времени была не только более древней, но и независимой от ПВЛ или, по крайней мере, от ипатьевской ее редакции в том виде, в котором она дошла до нас.

            Этим, однако, не исчерпываетс анализ хронологических артефактов 6621 г. ПВЛ. Мы выяснили, что после мартовского известия о солнечном затмении следует цепь связанных постмартовских сведений. Последним из них можно считать сообщение о смерти игуменьи Лазарева монастыр 14.09, так как далее отмечается нарушение календарного порядка (после даты 14.09 говорится о свадьбе Романа Владимировича 11.09), указывающее на еще одну вставку в текст ПВЛ /II, 276--277/.

            Впервыеэтувставкуотметил М.Х. Алешковский, затем А.Г.Кузьмин отнес к ней три последовательных извести Ип.-Хл.: свадьба Романа 11.09, закладка церкви св. Николы в Новгороде Мстиславом Владимировичем и вокня-жение Ярополка Владимировича в Переяславле-Русском48. Эти текстологические наблюдения могут быть признаны верными, потому что данные известия не проявились в статье 6622 г. Л., Р. и МАк. (Владимирские своды конца XII - начала XIII в.), полученной от 6621 г. ПВЛ увеличением годового числа на единицу /I, 289--290/.

            Все перечисленные извести попали в протограф Ип.-Хл. на каком-то этапе развития южнорусского летописани из источника, соединившегося с ипатьевской редакцией ПВЛ. При этом логика со-единения двух источников была, вероятно, следую-щей (табл. IV): в тексте ПВЛ, взятом за основу, сводчик увидел сообщение о браке Романа, поме-щенное вслед за постмартовскими известиями и не имевшее, очевидно, точной календарной даты; в другом источнике свадебное известие было датировано конкретнее и поэтому оно и попало на место первого. Вслед за тем летописец-компилятор приписал еще два сведения из дополнительного источника (закладка церкви и вокняжение Ярополка) и затем, видимо, исчерпав его, вновь обратился к ПВЛ и заключил сводную статью двумя ее известиями (поставление епископов Данилы и Никиты). Только так можно объяснить появление двух хронологических противоречий в протографе Ип. и Хл.: одно мы уже отмечали -- нарушение порядка следования сентябрьских календарных дат (14.09, 11.09)49; второе -- в статью 6621 г. явно не на свое место попало известие о вокняжении Ярополка в Переяславле, так как это событие могло случиться только после смерти его брата Святослава, княжившего здесь ранее. О том, что Святослав был посажен в Переяславле, ПВЛ сообщает ранее в 6621 г., о том, что умер 16.03 -- в 6622 г., причем, обе даты постмартовские; значит, смерть Святослава произошла 16.03.1115 г. (см. ниже) и только после того в Переяславле-Русском появился Ярополк, что никак не увязывается с 6621 г.

            Итак, если признать, что три названных известия попали в текст Ип.-Хл. из источника, не зависимого от ПВЛ, и что там они входили в одну летописную статью (иначе почему в момент вставки все они были отнесены к одному году?), то можно сделать два важных вывода. Во-первых, в дополнительном источнике использовалс сентябрьский счет, на что указывает календарная последовательность заимствованных из него известий: свадьба Романа -- 11.09, закладка церкви св. Николы -- 6.12 или 9.0550, вокняжение Ярополка в Переяславле -- после 16.03 (т.е. возможно после 9.05). Сентябрьска летописная статья с этими сведениями должна была иметь 6623 номер года (09.1114 г. --08.1115 г.), т.е. она в начальной своей подовине (09.1114 г. -- 02.1115 г.) описывала те же события, что и заключительная часть постмартовской статьи 6621 г. ПВЛ (03.1114г. -- 02.1115г.). Какой-то весьма внимательный компилятор заметил, что 6621 г. ПВЛ и 6623 г. дополнительного источника описывали синхронные отрезки времени и на этом основании объединил информацию обоих письменных памятников. Отметим, что ранее в тексте ПВЛ нам не встречалс такой способ хронологического редактирования (но синхронности событий), потому что там использовался иной принцип компиляции (по тождеству числовых обозначений лет).

            Итак, этот пример показывает, что текст ПВЛ, в котором уже были соединены сентябрьско-мартовские и постмартовские хронологические элементы, подвергся влиянию сентябрьского времяисчисления. Это соединение трех систем учета времени отразилось в ипатьевской линии развития летописных текстов,

    20



    тогда как суздальские летописи в качестве одного из источников использовали ПВЛ ипатьевской редакции, которая еще не была искажена воздействием сентябрьских элементов.

            Подобное совмещение хронологических артефактов отмечается в ПВЛ (Ип.-Хл.-Пог.) и далее до 6632 г. включительно. Мы продолжаем, во-первых, фиксировать там постмартовские артефакты. В 6622 г. это -- известие о смерти Святослава Владимировича 16.03, что определяетс по суточному отставанию этого числа от даты Л. /I, 290; II, 277/51. В 6623 г. постмартовским является, вероятно, сообщение о построении моста через, Днепр52 и, несомненно, подробное известие о смерти 1.08 и погребении 2.08 черниговского княз Олега Святославича /II, 282/, что опять же устанавливаетс по его несовпадению с соответствующим показанием суздальских списков53. Следующим постмартовским известием является сообщение о смерти Христины, жены князя Мстислава. Этот факт устанавливается не только из наличия суточной разницы между постмартовской датой Ин. (17.01.6629 г. /II, 286/)и мартовской Л., Р. и МАк. (18.01.6630 г. /I, 292/)54, но еще и из контекстового расположения данного известия во всех летописях явно не на своем месте, сразу же вслед за описанием солнечного и лунного затмений 10.03 и 24.03.1122 г.55; на самом же деле смерть княгини случилась на 10 месяцев позже этих астрономических явлений, но в летописных текстах она, тем не менее, опережает многие событи второй половины 1122г.

            Еще одно проявление постмартовской системы учета времени мы неожиданно обнаруживаем не в заключении ПВЛ по Ип.-Хл.(Пог.), а в 6631 г. Л.; в этом, впрочем, нет ничего удивительного, так как мы знаем уже о том, что после 6621 г. суздальские списки точнее передают состав "чистой" ипатьевской редакции, поскольку не подверглись влиянию "сентябрьского" источника. Это -- известие о падении церкви св. Михаила в Переяславле-Рус-ском в субботу 10.05, что могло быть только в постмартовском 6631 г. (03.1124 г. -- 32.1125 г.) /I, 293/. В Ип.-Хл. оно датировано 6632 мартовским годом.

            Рядом с постмартовскими элементами продолжают соседствовать сентябрьско-мартовские (табл. V56). Анализируя расположение известий этого хронологического слоя в статьях 6623-6633 гг. Ип.-Хл.(Пог.), мы можем уточнить его характеристику: если ранее мы называли его сентябрьско-мартовским (имелось в виду то, что датирующие показания выпадали на вторую половину сентябрьских лет, которая соответствовала первой половине мартовских годов с тем же номером), то теперь вполне определенно можно признать, что этот хронологическим пласт, отмечаемый еще с 6615 г. ПВЛ, был именно мартовским. Так, относящееся к нему известие о смерти переяславского епископа Лазаря, в Л. датируемое 6626 ультрамартовским годом (6625 г. ПВЛ + 1 год, механически добавленный владимиро-суздальским летописцем), в Ип.-Хл. относится к 6625 г., хотя смерть произошла в сентябре, когда уже началс отсчет 6626 сентябрьского года. Точно так же можно трактовать и следующие известия: смерть Романа Владимировича 6.01.1119 г. (6626 г. Ип.-Хл.)57, смерть Глеба Всеславича 13.09.1119(6627) г., приход на Русь митрополита Никиты, смерть епископа Амфилохия, землетрясение и захват Володаря Ростиелавича поляками -- все события происходили после 24.03.1122 (6630) г. и до 17.04.1123 (6630) г. (табл. V-10, 15, 16, 22, 23).

            Наконец, в этих же статьях ПВЛ, как и в 6621 г., отчетливо просматривается влияние сентябрьского календарного стиля. Оно проявляется в трех формах. Во-первых, так же, как и в летописной статье 6621 г., в виде включения в мартовско-постмартовские статьи сентябрьских дополнений; для сводчика, соединявшего ПВЛ с "сентябрьским" источником, пример 6621 г. стал, видимо, своеобразным ориентиром для дальнейших редакторских операций (год ПВЛ + год дополнительного источника, превышающий первый двум единицами). Раньше, в случае с 6621 г., такое соединение было, в целом, обоснованным и привело лишь к частным хронологическим ошибкам, поскольку там сентябрьские показания накладывались на постмартовскую основу. Однако в дальнейших статьях ПВЛ постмартовских известий было значительно меньше, чем в 6621 г., и поэтому сентябрьские показания стали совмещаться с мартовскими, что приводило к появлению крупных хронологических ошибок, к искажениям в очередности описания событий и к появлению в летописном тексте "лжепостмартовских" показаний. "Лжепостмартовскими" мы именуем их для различения от типичных постмартовских датировок, относящихся к начальному этапу формирования ипатьевской редакции. Наглядной в этом отношении является статья 6622 г. Ип.-Хл., где вслед за первым постмартовским известием (смерть князя Святослава) помещены сообщения о строительстве в Новгороде и Ладоге /II, 277/. В Л., Р. и МАк. этих "строительных" сведений нет, т.е. не было их первоначально и в тексте ПВЛ ипатьевской редакции, куда они попали потом из 6624 г. источника с сентябрьским летосчислением. В том, что это было именно так, убеждает размещение этих событий в 6624 г. НПЛ, НВЛ и Вл. /НПЛ, 20, 204; XXX, 57, 192/, причем в тех частях их текста, где отразился сентябрьский стиль (см. прим. 24)58. Таким же образом попали в Ип.-Хл. и другие "лжепостмар-товские" известия: вокняжение Романа во Владимире-Волынском в 03-08.1118 (6625) г., смерть византийского императора Алексея Комнина 15.08.1118 (6625) г., вокняжение Андрея во Владимире после 13.09.1119 (6626) г. и солнечное и лунное затмени 10.03 и 24.03.1122 (6629) г. (табл.V-13, 14, 17, 21). Можно предполагать, что и прочие избыточные, но сравнению с суздальскими летописями, сведени Ип.-Хл.(Пог.) за 6623-6633 гг. первоначально были датированы сентябрьскими хронологическими элементами, а в "ипатьевскоймодификации"получили "лжепостмартовскую" принадлежность.

            Второй формой проявлени сентябрьских признаков в этой части нашего источника является оригинальное, по  сравнению с Л., Р. и МАк., проведение годовых границ между летними и зимними событиями. Так, поход Владимира Мономаха с союзниками на Минск, начавшийся 28.01 и окончившийся в Великий пост (14.02--31.03) 1116 г., суздальские летописцы поместили в 6623 мартовский год (03.1115 г. -- 03.1116г.), тогда как в ПВЛ, в полном соответствии с нормами сентябрьского счета, он датирован 6624 г. (09.

    21


    1115г. - 08.1116г.) /I, 290-291; II, 282-283/59. Аналогичные случаи отмечаются и далее: бегство торков и берендеев из Руси случилось, вероятно, после 1.09.1120 г., так как в Л., Р. и МАк. заключает статью 6628 г., а в Ип.-Хл. открывает 6629 г. /I, 292; II, 286/, в суздальских списках смерть митрополита Никифора (апрель 1121 г.) датируетс 6629 г. и отделена от мартовских затмений 1122 (6630) г., тогда как в Ип.-Хл. эти события соседствуют в пределах 6629г., что, конечно, ошибочно, но указывает, тем не менее, на влияние сентябрьского года /I, 292; II, 286/60; наконец, смерть вдовы Святополка 28.02.1125 г. в Л. датирована мартовским 6632 г., в Ип.-Пог. -- сентябрьским 6633г. /I, 293-294; II, 289/61(табл.V-4, 19, 20, 31).

            Наконец, прямое влияние сентябрьского счета усматривается в датировке вышгородской канонической церемонии восьмым индиктом (09.1114 г.-- 08.1115 г.) в 6623 г. ПВЛ. Интересно, что и в НПЛ, где также сказалось "сентябрьское" влияние, в дате этого события присутствует индикт, но в Л., Р. и МАк. его нет /I, 290; II, 280; НПЛ, 20, 204/.

            Все сказанное решительно убеждает нас в том, что с 6621 г. в мартовско-постмартовскую хронологическую структуру ПВЛ вторгается сентябрьское времяисчисление, принимающее в летописном тексте форму прямых датирующих показаний либо вид "лжепостмартовских" элементов. Сентябрьский хронологический пласт был инородным и поздним по отношению к первоначальной "ипатьевской" линии видоизменения ПВЛ, так как суздальские летописцы конца XII --- начала XIII в. использовали в качестве источника один из списков этой редакции, еще не искаженный сентябрьской хронологией. Текст Ип.-Хл.(Пог.) за 6621-6633 гг. в сравнении с параллельными суздальскими текстами содержит явные следы редактирования и вторичности (есть, конечно, и исключения): так, при общем количественном преобладании известий в Ип.-Хл.(Пог.) (более 80 против, примерно, 50 в суздальских списках), конкретно датированными из них являются лишь 24, т.е. около 30%, тогда как в Л., Р. и МАк. таких известий 25 (около 50%), причем, в предшествующей части Ип.-Хл. (6615-6620 гг.) этот показатель намного выше (примерно 75%).

            Можно отметить еще одну деталь: летописец, соединявший мартовско-постмартовский слой с сентябрьским, старалс сохранить весеннее новогодие; именно этим и объясняется появление "лжепостмартовских" хронологических показаний, когда мартовский год совмещался не только с синхронной ему первой половиной следующего по номеру сентябрьского года, но и со второй его частью (табл. VI).

            Довольно точно устанавливаетс и верхняя граница такого "рисунка" хронологических напластований. С 6634 г. в Ип.-Хл. отмечается устойчивое применение ультрамартовского счета, который вполне определенно выявляется в сравнении с годичной шкалой суздальской группы списков. Последние же согласно друг другу с 6633 г. начинают показывать мартовские хронологические элементы с сильным влиянием сентябрьского счета: так, к примеру, в начале 6633 г. здесь неожиданно появляется обозначение индикта (последний раз перед этим индикт указывался в авторской приписке Силььестра), граница между 6633 и 6634 гг. проходит в промежутке между 20.05 и 4.10, в 6634 г. календарная последовательность событий -- сентябрьска (4.10, 9.03, 11.06, 1.08) и т.д.62

    1.4. ФОРМАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ ХРОНОЛОГИЧЕСКИХ АРТЕФАКТОВ 6615-6633 ГГ.

            Форма записи хронологических артефактов может являться одним из самых характерных признаков их системной принадлежности и, одновременно, самым надежным аргументом в пользу того или иного хронолого-текстологического расслоения летописных известий. Ранее исследователи довольно редко использовали возможности формального анализа датирующих записей; впервые его попробовал осуществить Б.А. Рыбаков при изучении текста Ип. за XII в.63, однако и он не учел всех сложностей такой работы. Главная из них заключаетс в том, что практичес-6633 гг. полностью совпадают с итогами применени традиционной историко-хронологической методики. Начнем с того, что с 6621 г. в Ип. отмечается применение необычной формы изображения юлианских календарныки нелегко отличить первоначальную форму датирующих записей (т.е. хронологический факт) от позднейших редакторских искажений. Понятно, что в такой ситуации формальному хронологическому анализу должна предшествовать тщательная текстологическа реконструкция оригинального вида записей; у Б.А. Рыбакова же все календарные даты и контекстовые показания Ип. считались безусловно первоначальными, тогда как их следовало сравнить хотя бы с соответствующими показаниями Хл., Пог. и других списков Ипатьевской летописи.

            Самое интересное в нашем случае то, что результаты формального анализа хронологических артефактов ПВЛ из статей 6615х дат, когда в числах единицы отделяются от десятков, и при этом и те, и другие часто обозначаются не цифрами, а словами: 6621 г. -- "въ семы на 10 день", "мЪсяца семьтября въ 4 на десять день", "месяца семьтября в 1 на десять день"; 6625 г. -- "семтября въ двадесять шестый"; 6629 г. -- "мЪсяца генваря въ смый на десять"; 6632 г. -- "мая въ десятый", "августа въ 1 на десять день"; 6634 г. -- "мая въ девятый на десять"; 6635 г. "месяца июля въ первый на десять" /II, 275, 276, 285, 288-- 290/; подобна форма записи содержится и в показаниях летописного переложения Иоанна Малалы в статье 6622 г. Ип. -- "семь тысящь и 400 и семъдесять дний, яко быти лЪтома двемадесятьма", "двою бо на десять мЪсяцю" /II, 279/. Такой вид записей хронологических показаний, являвшийся остаточным проявлением древнегреческого счета дней по декадам и хорошо известный по многим другим древнерусским памятникам, в ПВЛ

    22



    фиксируется только здесь. Правда, ни в Хл., ни в других списках Ипатьевской редакции ничего подобного не наблюдается, но все же мы не склонны относить появление этой формы ко времени составления Ип. по следующим причинам. Во-первых, традиционная юлианская форма датировок Хл. и Пог. выглядит вторичной по отношению к датирующим записям Ип.: на это указывает хотя бы то, что в статье 6621 г. две "необычные" ипатьевские записи передаются в Хл. и Пог. юлианскими числами (17.04 и 14.09), а третья просто-напросто выпущена, причем пробел является очевидным: "МЪсяца семьтября въ [?] день" /II, 275--31, 276--70, 74/. Во-вторых, размещение "декадной" формы календарных дат а Ип. носит совсем не случайный характер: ее применение начинается с 6621 г. и прекращается в 6636 г. ("месяца августа въ первый на десять" /II, 292/), т.е. совпадает с тем отрезком летописного текста, где мы отметили ранее использование сентябрьских хронологических элементов (6621--6633 гг.; см. 1.3).

            Итак, несомненно, что особа форма записи календарных дат была внесена в текст ПВЛ на позднем этапе ее редактирования (не ранее 1127 г., что определяется по времени окончани в тексте сентябрьских артефактов, но и не многим позже этого года), когда производилось совмещение древней летописной основы с сентябрьским источником. Совсем не случайно, все летописные статьи Ип., где зафиксирована "декадная" календарная форма, содержат признаки включения сентябрьского счета, но лишь один раз (6626 г. -- смерть Романа Владимировича) она совмещаетс с очевидным мартовским известием и однажды -- с постмартовским (6621 г. -- смерть Святополка и вокняжение Владимира), что объясняется редактированием текста. Вероятно, следует считать, что эта форма записей была одним из элементов литературного этикета летописца-редактора, работавшего около 1127г., но не заимствовалась им из "сентябрьского" источника: на это указывают те же самые случаи "декадной" обработки мартовских и постмартовских дат, а также то, что многие несомненно сентябрьские (или "лжепостмартовские") известия записаны в иной форме.

            Поскольку "декадные" календарные записи в тексте ПВЛ чаще всего коррелируют с особым контекстовым обозначением лет (6621, 6625, 6626 и 6635 гг. -- "в се же лЪто", "у се же лЪто", лишь однажды в 6632 г. "томь же лЪтЪ"), его мы также можем приписать редактору последней четверти 20-х гг. XII в., что, кстати, подтверждается записями тех известий, которые ранее были определены нами как сентябрьские или "лжепостмартовские": 6621 г. -- свадьба Романа и закладка церкви св. Николы сопровождались словами "в сеже лЪто"; 6622 г. -- строительство в Новгороде и Ладоге, в обоих случаях использовано "в се же лЪто". Вероятно, и прочие известия 6621-6633 гг., сопровождаемые подобными словами, тоже можно считать либо сентябрьскими, либо прошедшими "сентябрьское" редактирование, что особенно важно для трактовки многочисленных дополнительных сведений Ип.-Хл.(Пог.) в сравнении с суздальскими летописями. Показательно, что в списках ипать-евской редакции это годичное контекстовое обозначение располагается в тех же границах, что и "декадные" календарные записи Ип.: в 6618-6620 гг. его нет, в 6621 г. употребляетс впервые, а после 6633 г. оно постепенно сменяется сезонными показаниями типа "того же лЪта", "тое же зимы" и т.д. В суздальских списках его нет, что вполне объяснимо, так как они не отразили редакцию ПВЛ конца 20-х гг. XII в.

            Кроме того, теперь нам становятс понятными два календарных разночтения суздальских и ипать-евских списков. В 6626 г. Л. смерть переяславского епископа Лазаря датирована 16.09, но в Ип.-Хл. в 6625 г. стоит дата 6.09, причем, она сопровождается характерным для редактора 1127 г. обозначением "семъ же лЪтЪ" /I, 291; II, 285/; отсюда можно заключить, что первоначально Ипатьевская дата не противоречила показанию Л. и выглядела примерно так: "Месяца сентября в 6-й на десять день", но при позднейшей переписке ее последняя часть была утеряна. Также объясняетс и разночтение в датах смерти Романа Владимировича (Л. -- 6627 г., "мЪсяца генваря въ 15 день"; Ип. -- 6626 г., "у се же лЪто,... генваря въ шестый" /I, 292; II, 285/), только здесь сказалось еще и отличие "постмартовской" (15.01) и "мартовской" (16.01) модификаций первоначального святочного календарного показания примерно такого содержания: "В лето 6626, в четверг по отданию Богоявления (14.01)"64.

            Главный вывод из сказанного заключается в том, что у нас появляются вполне обоснованные сомнения в существовании редакции ПВЛ 1118-1119 гг., по крайней мере в том ее виде, что был реконструирован А.А. Шахматовым и уточнен другими исследователями65. Действительно, рассказ о путешествии в Ладогу и связанные с ним хронографические сюжеты (именно на этих сообщениях А.А. Шахматов основывал датировку редакции) принадлежали, как теперь выяснилось, редактору последней четверти 20-х гг. XII в., который соединил мартовско-постмартовскую статью 6622 г. с сентябрьским известием 6624 г. о строительстве посадника Павла в Ладоге (см. 1.3) и в связи с упоминанием знакомого ему названия решил поделитьс собственными географо-этнографическими воспоминаниями; таким образом, фраза "преже сих 4 лЪт" из "югорской" вставки в статью 6604 г., если даже и принадлежала тому же автору, что поведал о своем ладожском путешествии в 6622 г., указывает не на 1118 г. или 1119 г., а, примерно, на вторую треть 20-х гг. XII в. Так же неприемлем и другой аргумент А.А. Шахматова и его последователей: статья 6625 г. Ип.-Хл. не представляла собой конечной границы текста ипатьевской редакции ПВЛ, так как ее последние известия (вокняжение Романа во Владимире-Волынском и смерть Алексея Комнина) были не приписками к окончанию древнего свода, а "лжепостмартовскими" известиями, ошибочная хронология которых появилась под влиянием "сентябрьского" редактирования; такие же известия встречаютс в летописном тексте и ранее "границы" (6622 г.) и после нее (табл. V-17, 21, 24).

            "Отсеивание" из текста 6621-6633 гг. известий, относящихся к концу 20-х гг. XII в., позволяет нам полнее представить особенности артефактов постмартовского и мартовского слоев. Нетрудно заметить, что основной формой записи годичных контекстовых показаний тех известий, которые не

    23

    связаны с поздним "сентябрьским" редактированием, являлись слова "того же лЪта", "том же лЪтЪ" или "в то же лЪто", а записи календарных дат осуществлялись в двух вариантах: в краткой форме, без употребления слова "день" после юлианского числа (например, в 6619 г.: "Месяца ноября въ 23" /II, 273/) или же в полной форме (6621 г.: "МЪсяца марта въ 19 день" /II, 274/). Краткая форма календарных записей относится, видимо, к постмартовской времяисчислительной системе: так, например, в цельном постмартовском комплексе летописной статьи 6620 г. Ип.-Хл. таким образом передаются 5 конкретных календарных датировок из 8; подобный облик имеют и другие несомненно постмартовские даты (6616 г. -- "мЪсяца июл въ 24" означена смерть Екатерины Всеволодовны, причем, даже в Л., где почти всегда употребляется полная форма записей, в этом известии слово "день" отсутствует /I, 283; II, 260/; 6622 г. -- смерть Святослава в Ип.-Хл. датируется полной формой, но Л., опять отступая от своего стандарта, дает сокращенную запись /I, 290; II, 277/; описание похода на Минск в 6624 г. Ип.-Хл. искажено "сентябрьским" редактированием и не содержит точных дат, но в Л. находится конкретная и первичная запись "генваря въ 28" /I, 291; II, 282-283/ и т.д.). Позже мы убедимся, что краткая форма календарных записей сопровождает следы "постмартои-ского" редактирования и в предшествующих статьях ПВЛ. В таком случае ясно, что полная форма использовалась редактором-летописцем с мартовской системой учета времени, что и подтверждается ее двойным употреблением н несомненном мартовском рассказе 6619 г. о походе на половцев ("мЪсяца марта в 24 день", "месяца марта въ 27 день" /II, 266, 268/).

    * * *

            Расположение в летописном тексте артефактов различных систем учета времени (табл. VII), выявленных нами в заключительной части ПВЛ (6615-6633 гг.), позволяет сделать определенные выводы относительно времени и путей их попадания в источник (исключение -- ультрамартовская система, зафиксированная лишь однажды в 6615 г.). Учитыва предыдущие выводы о стратификации хронологических систем (самая древн -- постмартовская, далее -- мартовская, самая молодая -- сентябрьская), можно считать, что первоначально они применялись независимо друг от друга различными летописцами и были зафиксированы в разных письменных памятниках. Постмартовские известия выглядят в этом случае как непосредственное продолжение древней основы ПВЛ (табл. VII-1), как ее частичное изменение и дополнение. Стоит обратить внимание на то, что в тексте ПВЛ артефакты этой системы следуют до статьи 6631 (1124) г. включительно, что, несомненно, указывает на особый этап формирования летописи, который, однако, ни в коем случае нельзя связывать с окончательным оформлением так называемой Ипатьевской редакции ПВЛ.

            Соединение постмартовских и мартовских (табл. VII--2) хронологических артефактов на страницах ПВЛ явилось следствием редактирования первых каким-то летописцем, который придерживалс иных времяисчислительных правил. Это редактирование происходило примерно в 1122-1124 гг., так как последнее очевидное мартовское известие в Ип.-Хл. относится к 6630 г., а в Л. --  к 6632 г. Этим же временем оканчивается, кстати, и употребление постмартовской системы (6631 г. в Л.). "Мартовское" редактирование выглядело как дополнение постмартовских известий, изредка как переделка их календарных дат, но никогда как их принципиальное исправление. Редактор, видимо, не понимал разницы в хронологии своих источников и соединял их показания механически, руководствуясь сходством номеров лет и попутно подправляя те хронологические сведения, которые не соответствовали его представлениям о счете времени. Обращает на себя внимание и трехлетний пробел в расположении мартовских артефактов (6616--6618 гг.), совпадающий как раз с началом сплошного применения постмартовских датирующих элементов; не исключено, что этот пробел указывает на неоднократное употребление мартовской системы (точнее, систем) в формировании хронологической структуры ПВЛ.

            Наконец, сентябрьский хронологический пласт (табл. VII-3) наложился на два предыдущих в конце 20-х гг. XII в. Эта система была заимствована из летописного источника, имевшего избыточную, по сравнению с ПВЛ, информацию о событиях второго и третьего десятилетий XII в., которая и стала не только дополнением, но и поводом к исправлению текста ПВЛ редакции 1122-1124 гг. При этом, однако, сам редактор конца 20-х гг. не был приверженцем сентябрьского времяисчисления и поэтому перерабатывал, не всегда умело, сентябрьский счет под правила весеннего календарного стиля, а точнее, под правила мартовского счета, который фактически был постмартовско-мартовским. Соединение "сентябрьского" источника с ПВЛ происходило уже после того, как от текста редакции 1122-1124 гг. отпочковались две ветви развития русского летописания: южнорусская (праипатьевская), составившая основу позднейшего галицко-волынского летописания, именно она и подверглась "сентябрьской"обработке в конце 20-х гг. XII в.; прасуздальская, ведущая к владимирским летописным сводам конца XII - начала XIII в. и не затронутая "сентябрьским" редактированием на исходе третьего десятилетия XII столетия.

     24


    ГЛАВА 2

    ХРОНОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ СРЕДНЕЙ ЧАСТИ "ПОВЕСТИ ВРЕМЕННЫХ ЛЕТ" (6562-6614 ГГ.)

            В 6562 г. ПВЛ сообщает о смерти киевского князя Ярослава Владимировича Мудрого, употребляя при этом точные календарные обозначения. Это известие открывает ту часть Начальной летописи, где содержатся конкретные календарные датировки, что свидетельствует о современности записей описываемым событиям. Календарные даты, правда, встречаются и в предыдущих статьях ГГВЛ, но в большинстве своем они имели позднее происхождение (см. 3.3). Именно поэтому 6562-6614 гг. станут следующим этапом нашего исследования.

    2.1. РАССЛОЕНИЕ ХРОНОЛОГИЧЕСКИХ АРТЕФАКТОВ 6607-6614 ГГ.

            Для изучения этих летописных статей важное значение имеет учет пропусков Р.-МАк. в сравнении с другими списками ПВЛ. Их количественное увеличение в заключительной части ПВЛ по редакции 1116 г. все исследователи объясняли редакторской работой составител Переяславо-Суздальского свода начала XIII в. (протограф Р. и МЛк.), однако анализ этих сокращений за 6609-6614 гг. выявляет более сложную причину их появления. Вполне возможно, что они восходили еще ко 2-у Владимиро-Суздальскому своду начала XIII в. (главный источник Переяславского свода) и были связаны с соединением текстов двух редакций ПВЛ (сильвестровской и ипатьевской); так, например, в тех случаях, когда даты Л. противоречат датировкам Ип.-Хл., Р.-МАк. их выпускают или же вообще сокращают эти известия1.

            Более того, очевидно, что в Р.-МАк. с ипатьевской редакцией соединялся не только текст, близкий к лаврентьевскому образцу ПВЛ (т.е. редакция 1116г., уже испытавшая влияние ипатьевской редакции через 1-й Владимирский свод), но и более ранний вариант сильвестровской редакции ПВЛ. Отдавая в целом предпочтение тексту 1-го Владимирского свода, суздальский летописец начала XIII н. тщательно сверял его с "чистым" вариантом редакции 1116 г. и "отсеивал" из его состава все то, что не находило подтверждения во втором источнике; ипатьевский же образец текста использовался им в качестве дополнения или корректировки первых двух летописей, но только тогда, когда он совпадал с 1-м Владимирским сводом. Именно поэтому в 6609-6615 гг. различных списков ПВЛ мы наблюдаем следующую картину: в Ип.-Хл. присутствуют комплексы дополнительных известий, часть их повторяется в Л. (как следствие совмещения двух редакций ПВЛ в 1-м Владимирском своде), но в Р.-МАк. эти комплексы либо отсутствуют полностью (под влиянием "чистого" текста игумена Сильвестра), либо даются в измененном, по сравнению с Л., виде (следствие корректировки по Ипатьевской редакции). Такое соотношение списков мы наблюдаем на примере 6610 г. (табл. IX), 6614 г.2 и 6615 г. (см.1.1).

            Наиболее же наглядно этот вывод подтверждается окончанием летописной статьи 6611 г.; в Л. к Ип.-Хл. она завершается известием о битве Ярослава Святополчича с мордвою 4.02 и его поражении /I, 280; II, 255/, а в Р.-МАк. это известие повторяется дважды, причем одними и теми же словами, но первый раз без даты, а второй - с той же датой 4.03 (в МАк, явно ошибочно вместо "марта" указано "мая" /I, 280-32, 33/). Очевидно, что недатированное сообщение о битве попало во 2-й Владимирский свод из первоначального текста сильвестровской редакции ПВЛ, тогда как известие с календарной датой было позаимствовано из списка той же редакции, но уже сверенного с ипатьевским образцом летописи.

            Все эти текстологические наблюдения интересны нам потому, что они дают возможность рассматривать оригинальные лаврентьевско-радзивиловские известия отдельно от ипатьевсколаврентьевских, причем, вторую группу летописных сообщений мы можем уверенно считать относительно молодыми, так как их появление в тексте ПВЛ было связано с этапами ее формировани после 1116 г.

            Среди этих поздних записей мы можем отметить те же самые хронологические слои, что и в 6615г. ПВЛ (см. 1.1). Во-первых, это - постмартовский слой. К нему относится дата смерти Всесла-ва Брячиславича в Ип. ("в лЪто 6609,... мЪсяца априля в 9 день, въ среду" /II, 250/). Как будет сказано дальше, в первоначальном виде это датирующее показание зафиксировано в Л., а в Ип. мы имеем дело с его поздней редакционной переработкой, котора до сих пор считалась ошибочной3, однако в 6609 постмартовском году (03.1102 г. - 02.1103 г.) день 9.04 как раз будет средой. Второе очевидное постмартовское известие мистическое описание солнечного "знамения"4-6.02.6612 г., которое также раньше признавалось выдумкой летописца4, но на самом деле подразумевало частичное солнечное затмение начала феврал 11.06 г., что и соответствовало 6612 постмартовскому году (03.1105 г. - 02.1106 г.). К этому астрономическому сообщению примыкает в тексте также постмартовское, вероятно, известие о рождении Брячислава Святонолчича, так как оба они расположены в самом конце летописной статьи 6612 г, после описания похода на Минск "сего же лЪта исходяща" /I, 280; II, 256/, Предположительно к этому же слою можно отнести и два известия 6614 г. ПВЛ: сообщение о смерти и погребении 24.06 Яна Вышатича, имеющее киево-печерское происхождение (см. 5.1) и, кроме того, в Р.-МАк. читающееся без даты; известие о пострижении Евпраксии Всеволодовны 6.12, так как ее смерть в 6617 г. была датирована
     

    25

    как раз постмартовскими элементами (см. 1.2) /I, 281; II, 257-258/. Кстати, оба этих известия записаны в краткой календарной форме ("мЪсяца иуня въ 24", "мЪсяца декабря въ 6"), которая и характерна для постмартовских записей в составе ПВЛ (см. 1.4).

    Еще одно постмартовское известие находится в статье 6614 г. ПВЛ (пострижение Святослава Давыдовича 17.02). Оно отсутствует в Р.-МАк., что указывает на его относительную молодость. В Ерл. это сообщение датировано 6613 г., в Холм, оно дублировано в 6613 и 6614 гг., а в П., кроме того, указано и иное календарное число - 18.02.6613 г. /XXIII, 29; XXXIII,40; XXXIV, 71-72/. Эти варианты выявляют древнюю сентябрьскую запись, которая имела примерно такой вид: "В лето 6614 (09.1105г. - 08.1106 в неделю (воскресение) по дню мученика Памфила пресвитера (16.02)5, месяца (февраля в 18-й день", которая затем совершенно верно была переведена на мартовский счет (18.02.6613 г.) и ошибочно на постмар-товский: из сентябрьской даты "постмартовский" редактор позаимствовал номер года, а из мартовской - календарное показание, которое, видимо, не не утратило святочно-недельный элемент, но пересчитал его для 6613 постмартовского года (03.1106г. - 02.1107г.), когда неделя по дню Памфила была 17.026. Необычная дата этого события встречается в СПЛ (6615г. /V, 156/), ее можно признать ультрамартовской.

    Второй хронологический слой поздних известий этой части ПВЛ -мартовский. К нему относится, во-первых, сообщение 6613г. (03.1105 г. - 02.1106 г.) Ип.-Хл. о "звезде с хвостом", которое подразумевало комету февраля 1106 г.7 Несомненно мартовским было также оригинальное сообщение Ип.-Хл. о солнечном затмении в августе 6614 г. (03.1106 г. - 02.1107 г.), так как здесь имелось в виду полное затмение 1.08.1106г.8

    В летописной статье 6610 г. граница между текстом редакции 1116 г. и "ипатьевскими" дополнениями проходит после известий о солнечном и лунном затмениях (табл. IX); первое же дополнительное известие (смерть польского князя Владислава Германа) было мартовским, так как из польских источников известно, что князь умер 4.06.11022г.9 Два последующих сообщени Ип.-Хл. (смерть князя Ярослава Ярополчича 11.08 и свадьба польского корол Болеслава III 16.11) тоже; без сомнения, были датированы мартовской системой, так как образовывали с предыдущим хронологический комплекс, умещающийс в пределы 6610 мартовского года (03.1102г. - 02.1103г.).

    Наконец, здесь же отмечаются и ультрамартовские артефакты, что выявляетс при сравнении показаний ПВМ и летописи (табл. VIII). Поскольку мы установили ранее, что смерть жены, описанная Владимиром Мономахом ("и Гюргева мати умре"), синхронизируется с началом 6615 ультрамартовского года (см. 1:1), становится ясно, что известия о нападении половцев на Заречск (полнее всего оно читается в Ип. /I, 281; II, 257-258/) и о зимнем нападении Боняка на Заруб (оно есть только в Ип.-Хл. /II, 257/) относятс соответственно к началу 6614 и к окончанию 6613 ультрамартовских годов, так как события эти происходили весной-летом 1105 г. и зимой 1104-1105 гг. К этому же хроно-

    логическому слою принадлежит и сведение о рождении младшего мономаховского сына Андрея, заключающее комплекс избыточных известий 6610 г. Ип.-Хл. (табл. IX). В самих этих списках, правда, оно приводится без каких-либо датирующих элементов, позволяющих определить его хронологическую принадлежность, но этот недостаток компенсируется показанием 6610 г. Тв.: "Родися Володимеру Манамаху сынъ Андрей, августа 11; даша ему имя въ 18 августа, Андрей Стратилать" /XV, 188/10, День мученика Андрея Стратилата ныне празднуется, однако, не 18.08, а 19.08; это же место он занимал и в святцах Х1-XII вв. /Билярский, 134; Срезневский, 1863, 19/. "Неточность" в показаниях Тв. ценна для нас тем, что указывает на первоначальную ультрамартовскую датировку этого события, имевшую, кроме того, святочно-седмичную форму, т.е. примерно такую: "В лето 6610, в понедельник на Андрея Стратилата", что было совершенно верно, так как в 6610 ультрамартовском году (03.1101 г. - 02. 1102 г.) день этого мученика приходился как раз на понедельник. Позже ростовский редактор XII-XIII вв., плохо знакомый со святочным календарем, эту дату пересчитал для 6610 мартовского года (03. 1102 г. - 02.1103 г.), третий августовский понедельник которого выпадал на 18 число месяца. Ультрамартовское происхождение известия о рождении Андрея подтверждается еще и тем, что оно явно нарушает мартовский комплекс избыточных известий 6610 г. Ип.-Хл. (табл.IX)11.

    Итак, в той части текста 6607-6614 гг. ПВЛ, которая была связана с формированием Ипатьевской редакции, фиксируются артефакты постмартовской, мартовской и ультрамартовской систем, что вполне согласуется с нашими предыдущими выводами относительно статей 6615-6620 гг. Кроме того, в основе постмартовских артефактов нами были выявлены древние сентябрьские элементы. Приступа к историко-хронологической характеристике известий, восходивших, по нашему мнению, к "доипатьевским" этапам формирования ПВЛ, отметим, прежде всего, их текстологическую первичность. Так, например, смерть Всеслава в 6609 г. Л. датируется подробно, с. указанием часа, тогда как и Ип.-Хл. эта деталь опущена /1, 274; II, 250/. В следующей статье Л., Р. и МАк. приход Мстислава Владимировича на переговоры и Киев датирован 20.12 /I, 275/, что очевидно вернее даты 20.10 Ип.-Хл., так как предыдущее известие относится к концу октября /II, 251/12. В статье 6612 г. Л. смерть князя Вячеслава и поставление на митрополию Никифора датированы 13.12 и 18.12 соответственно /I, 280/, тогда как в Ип.-Хл. они сопровождаются явными дефектами переписки: "Преставис Вячьславъ Ярополчичь въ 13 день [?]. Никифоръ митрополитъ носаженъ на столЪ" /II, 256/. Все это лишний раз убеждает нас в правильности выводов о текстологическом расслоении этой части текста ПВЛ,

    Среди относительно древних известий 6607-6614 гг. выделяются, во-первых, мартовские артефакты. Так, поставление митрополита Никифора, датированное в Л., Р. и МАк. 18.12.6612 г., приходилось на воскресный день только в мартовском году (03.1104г. - 02.1105г.). Единый мартовский комплекс образуют с ним предыдущие (свадьба

     26


    дочери Володаря 20.07, свадьба Предславы 21.08, приход Никифора на Русь 6.12, смерть Вячеслава 13.12) и последующее (поход на Минск) известия, так как все они отделены словами "сего же лЪта исходяща" от двух последних постмартовских известий этой статьи (см. выше) и, кроме того, соответствуют границам весеннего года. Также мартовским являлось и упоминавшееся уже сообщение 6611 г. о поражении Ярослава н битве с мордвой, так как только в этом случае событие, происшедшее 4.03, можно было поместить в окончание 6611 мартовского года (03.1103 г. - 02.1104 г.) с учетом того, что он начиналс с Великого поста (о "великопостном" нового дни см. 4.3)13.

    Кроме мартовских здесь фиксируются и ультрамартовские артефакты. Так, по синхронизации с относительными показаниями ПВМ (табл. VIII), ультрамартовскими можно считать даты княжеского съезда в Уветичах в 6608 г. и заключени мира с половцами 15.09.6609 г.14 Без сомнения, ультрамартовским являлся и лаврентьевско-радзивиловский комплекс известий 6610 г., отличный от дополнительных мартовских известий Ип.-Хл. (см. выше и табл. IX). Действительно, совершенно ясно, что пленение князя Ярослана (конец октября) и его смерть (11.08) не могли происходить в одном весеннем году (то, что данная стать первоначально представляла собой весенний год, выясняется по ее первичному виду в Р.-МАк., где она оканчивается февралем)15, и если это все же прослеживается в тексте ПВЛ, значит здесь были совмещены мартовский и ультрамартовский годы с одинаковым 6610 номером16. Мартовские артефакты, как мы уже знаем, появились здесь на "ипатьевском" этапе формировани текста, следовательно, ультрамартовские им предшествовали.

    А.Г. Кузьмин совершенно справедливо заметил и известиях 6609-6610 гг. ПВЛ признаки сентябрьского времяисчисления17, В самом деле, здесь относительно цельный рассказ о злоключениях брестского князя Ярослава Ярололчича имеет сентябрьские границы: первое его пленение, случившеес еще до заключения (ваковского мира 15.09 (скорее всего, еще и до 1.09), отнесено к 6609 г., тогда как его бегство из Киева и'повторный плен, датируемые октябрем, принадлежат уже началу 6610 г. (табл. IX). А. Г. Кузьмин посчитал, правда, сентябрьские элементы относительно поздним включением в весеннюю летосчислительную шкалу этой части ПВЛ, однако, очевидно, что порядок наслоени хронологических артефактов в данном случае был обратным. То обстоятельство, что сюжеты, связанные с именем Ярослава, одинаково расположены во всех списках летописи, доказывает их принадлежность еще "доипатьевскому" этапу формирования ее текста, т.е. редакции 1116г. В первоначальном же тексте этой редакции сообщения о распре брестского князя с киевскими Изяславичами уже входили, как это явствует из Р.-МАк. и как уже было нами отмечено, в ультрамартовский комплекс, искусственно образованный с помощью включени ультрамартовского известия о мире с половцами в окончание 6609 г. и с помощью ограничения 6610 г. двумя февральскими сообщениями о лунном и солнечном затмениях. Другими словами, получается, что сентябрьские хронологические артефакты в статьях 6609 и 6610 гг. были первичными для формирования относительно поздних ультрамартовских элементов.

    Древнейший сентябрьский слой выявляется и в статье 6613 г., где помещены три сообщения о поставлении русских епископов; они, без сомнения, восходят к тексту редакции 1116 г., так как присутствуют во всех списках (табл. X). Порядок календарных дат, приведенных в Л. и в списках Ипатьев-ской редакции (27.08, 12.1118 и 13.1219), указывает, вроде бы, на мартовское расположение событий, так как только в этом случае все юлианские числа будут соответствовать воскресным дням, когда и происходило <оставление церковных иерархов. Обращает на себя внимание, однако, отсутствие юлианских дат в Р.-МАк., что можно истолковать в контексте всего сказанного об этих списках ранее как показатель первичности. Даты отсутствуют и в соответствующих известиях НПЛ и, кроме того, тут же отмечается еще и сентябрьское расположение событий (см. табл.Х и 1.1), однако его нельзя все же признать первичным, поскольку юлианские числа поставле-ния Лазаря и Мины (12.11 и 10.12) не будут воскресными днями в 6613 сентябрьском году (09.1104 г. - 08.1105г.). Проблему разрешает Вл., сохранивший архаичное и совершенно безукоризненное сентябрьское расположение известий: поставление Амфилохи здесь отнесено к окончанию 6613 г., а Лазаря и Мины - к началу 6614 г. /XXX, 56/20. Можно восстановить и первоначальную форму этих древних сентябрьских записей, объясняющую, кстати, отсутствие дат в Р.-МАк.: в "Истории российской" В.Н. Татищева поставление Мины отнесено к 18.1221, и если мы сравним эту дату с показанием Ник. (10.12), то убедимся, что в основе того и другого юлианского числа была первоначальна пасхальная дата ("в неделю 28-ю по Пяти десятиице"), только в татищсвской версии она была пересчитана на дни 6613 сентябрьского года (09.1104 г. - 08.1105г.; тот же ошибочный сентябрьский расчет, который отразился и в НПЛ), а в Ник. она сохранила исходную форму 6614 сентябрьского года (09.1105 г. - 08.1106 г.). Итак, первоначальные записи о поставлении трех епископов были датированы 6613 и 6614 сентябрьскими годами и, кроме того, пасхально-юлианскими хронологическими элементами; позже эти записи подверглись "мартовскому"редактированию.

    Искусственность и вторичность ультрамартовского комплекса 6609-6610 гг. сильвестровской редакции ПВЛ подтверждается еще и тем, что в его формировании была использована византийско-болгарская эра летосчисления (от С.М. до Р.Х. 5505 лет; см. 4.1). Речь идет о солнечном "знамении" 7.02.6610 г.; его замысловатое описание летописцем послужило поводом для Д.С). Святскою отнести это астрономическое явление к северному сиянию22, однако расчеты показывают, что в данном случае подразумевалось частичное солнечное затмение начала февраля 1106 г., датированное в ПВЛ 6610) византийско-болгарским годом (09.1105 г. - 08.1106 г.); это же затмение, кстати, в ПВЛ упоминалось еще раз в 6612 постмартовском году (см. выше). Это предположение подтверждаетс и тем, что в СПЛ вместо 6610 г. указан 6606 г. /V, 156/, т.е. в данном случае мы имеем дело с антиохийской датой солнечного затмени (кстати, вместо 6611 г. в той же СПЛ указан 6607 г.). Правомерность

    27

    выделения византийско-болгарского хронологического слоя в этой части нашего источника подтверждается тем, что ранее (см. 1.1) мы уже отметили его проявление в описании Сутеньской битвы в 6611 г., причем, оба известия, относящиеся к этому слою, тесно связаны друг с другом в тексте. Заканчива описание солнечного затмения в 6610 г., летописец характеризовал его как предвестие "добрых" событий, а далее указал, что "на придущее лЪто вложи богъ мысль добру в русьскыЪ князи: умыслиша дерзнути на половцЪ"; как и следовало ожидать, следующий год описывал поход в половецкие степи и начало этого описания стилистически продолжало тематику рассуждений о знамениях "на добро": "Богъ вложи в сердце кня-земъ рускым Святополку и Володимеру..." и т.д. /I, 276; П, 252/.

    В датировках известий редакции 1116г. кроме перечисленных выделяетс еще один хронологический пласт - антиохийский (от С.М. до Р.Х. 5500 лет; см. 4.1). Именно антиохийскими артефактами датирована смерть полоцкого князя Всес-лава в 6609 г. Л.: "МЪсяца априля въ 14 день, ... въ среду" /I, 274/. Каких только мнений по поводу этой даты не высказывалось раньше, так как ее календарно-недельные элементы не соответствовали константинопольскому образцу23; наконец, Н.В.Степанов сделал верную догадку о том, что эти артефакты принадлежали 6609 антиохийскому году24. К этому следует только добавить, что в ПВЛ был использован не сентябрьский, а ультрамартовский 6609 антиохийский год (03.1109 г. - 02.1110 г.).

    А. Г. Кузьмин пробовал отыскать в этой части ПВЛ другие признаки проявлени антиохийского времяисчисления, которые бы подтвердили догадку Н.В. Степанова, однако его наблюдения на этот счет нельзя признать удачными25. Тем не менее, следы этой системы учета времени здесь присутствуют. Они проявляются в известии об основании Владимиром Мономахом церкви св. Богородицы в Смоленске в 6609 г, ПВЛ. В дошедших до нас списках оно сохранилось только в Ип.-Хл. в окончании данной статьи /II, 250/, что, вроде бы, заставляет считать его дополнением ипатьевской редакции; очевидно, однако, что первоначально это. сообщение присутствовало и и тексте редакции 1116 г., о чем говорит его нахождение в Ник. /IX, 135/, куда оно попало из Московского свода конца XV в.26 В Ник. постройка смоленской церкви помещена сразу же вслед за антиохийским известием о смерти Всеслава и датирована 2.05. А.А. Шахматов считал эту дату сомнительной, так как по константинопольской схеме счета она не выпадала на воскресный день27, но в антиохийском ультрамартовском 6609 году (03.1109г. - 02.1110 г.) второй майский день был неделей28.

    Еще одно проявление антиохийского времяисчисления усматривается в сходстве литературного описания двух княжеских съездов накануне походов 6611 и 6619 гг. Считается, что рассказ о Долобском съезде в 6611 г. послужил основой для составления повествования 6619 г.,29 а это значит, что в руках одного из составителей ипатъевском редакции кроме подробного мартовского и краткого постмартовского описаний похода 1111г. (см. 1.2) было еще и описание предшествовавшего ему Долобского

    съезда, датированное 6611 ультрамартовеким антиохийским годом (03.1111 г. - 02.1112 г.). Зная о том, что съезд был накануне похода к Дону, летописец соединил антиохийский сюжет с мартовским 6619 г. 'Этим же сюжетом он предварил и византийско-болгарский рассказ о Сутеньской битве (см. 1.1); к этому его подтолкнуло сходство годичной нумерации византийско-болгарского и антиохийского известий. Таким образом, получается, что к сложению текста ПВЛ источники с антиохийским счетом привлекались, как минимум, дважды: сначала при составлении редакции 1116г. (известия о смерти Всеслава и о закладке Смоленской св. Богородицы), а затем в процессе формирования ипатъевского текста (известие о Долобском съезде), причем в обоих случаях этот способ времяисчислени был представлен не "классической" сентябрьской, а ультрамартовской формой.

    Итак, в тексте ПВЛ, восходящем к редакции 1116 г., мы обнаружили древнюю сентябрьскую хронологическую основу, на которой формировался константинопольский ультрамартовский хронологический пласт, включавший в себя, помимо того, еще и ультрамартовские антиохийекие и сентябрьские (?) византийско-болтарские артефакты. Кроме них здесь же присутствовали и мартовские датирующие элементы, которые, как выяснится дальше, были моложе всех перечисленных уже слоев.

    Представив в общих чертах хронологическую "стратиграфию" статей 6607-6614 гг., мы можем теперь обратиться к разбору летописного сюжета, в котором отмечается весьма сложное переплетение разнотипных хронологических элементов. Это - рассказ о княжеском съезде в Уветичах, в датировке которого русские летописи проявляют удивительное разнообразие: в Ип.-Хл. говорится о двух княжеских съездах 14.08 и 30.08.6607 г. /II, 248-249/30; в Р.-МАк. - 10.08 и 30.08.6608 г.; в Л. - те же числа, но первое из них сопровождаетс непонятным уточнением "том же мЪсяци", хотя предыдущее известие датировано 10.06 /I, 273-11/; в Тр. 30.066 /Тр., 195-3/, в Ник. - 30.06 и 2.07.6608 г. /IX, 136-137/, в Вcк. - 30.07 (в Карамзинском списке - 30.06) и 30.08. 6608 г. /VII, 17-"к"/. Противоречи в календарных датах можно объяснить тем, что первоначальная запись о съезде была сделана с помощью святочно-юлианских обозначений ("во 2-ю среду по донесению Животворящего Креста Господня'), что в 6608 ультрамартовском году приходилось на 10.08. Эта дата, появившаяся еще до создания редакции ПВЛ 1116г., была затем приспособлена игуменом Сильвестром для 6608 мартовского года: оставив в неприкосновенности юлианскую часть даты, выдубицкий летописец отбросил ее святочную половину, так как для мартовского года она оказалась ошибочной, а вместо нее вставил пасхальное обозначение дня 10.08 ("в 10-ю пятницу по Пятидесятнице"). Обе датировки - и первоначальная святочно-юлианская, и сильвестровская пасхально-юлианская - попали затем к одному из составителей Ипатьевского текста ПВЛ. считавшего постмартовскими годами, и оказались преобразованными в 14.08 и 30.08, так как в 6608 постмартовском году именно на эти юлианские числа приходились вторая среда по изнесению Креста и десята после Троицы пятница; посчитав, что съездов было два,

    28


    "ипатьевский" летописец вторую дату присоединил к первой контекстовым обозначением "того же месяца". Именно это удвоение календарных показаний отразилось в Ип.-Хл. и повлияло на дальнейшие модификации датировок.

    В конце XII в. в 1-м Владимиро-Суздальском своде было проведено механическое соединение датировок сильвестровской и ипатьевской редакций ПВЛ, при этом было отдано предпочтение датам 10.08 и 30.08. Обе они в первоначальном виде ориентировались на праздник Пятидесятницы, и поэтому владимирский летописец ошибочно приписал к числу 10.08 слова "в том же месяце", сопровождавшие пасхальное обозначение дня 30.08 в кпатьевском тексте. Составитель 2-го Владимирского свода отбросил эту несуразицу, так как он сверялся с "чистым" текстом редакции 1116 г-, но в ростовской линии развития летописания ошибка сводчика конца XII в. продолжала копироваться и, наконец, попала в свод 1305 г. и из него в Л. Ее заметил и постарался устранить московский редактор свода 1305 г., но поступил он при этом так же неуклюже, как и его владимирский коллега-предшественик: обратив внимание на то, что в протографе перед словами "в том же месяце, августа в 10-й день" расположено сообщение с датой 10.06 (бегство князя Мстислава за море), он вознамерился августовскую дату "первого" съезда перевести в июньскую; при этом он постарался сохранить последовательное расположение датировок внутри летописной статьи и, чтобы не размещать в тексте одну за другой две даты 10.06, он сделал июньской дату "второго" княжеского съезда, в результате чего и появилось показание 30.06. Такое расположение артефактов зафиксировали Тр. и Ник.31 , а составитель Вcк. по созвучию в названии месяцев июньскую дату представил июльской.

    Итак, за цепью разнообразных хронологических домыслов и ошибок, отразившихс в русских летописях XII-XVI вв., скрывалась первоначальная ультрамартовска святочно-юлианская дата княжеского съезда в Уветичах, начавшегося 10.08.1099г. Вспомним, что по сведениям ПВМ, 6608 г., как год проведения съезда, тоже получается ультрамартовским (табл. VIII). Напомним также, что еще С.М. Соловьев высказывал сомнение в возможности проведения одного за другим в течение месяца двух княжеских съездов, правда, при этом он приводил совсем иные аргументы32. В таком случае получается, что появление 6607 номера года Ип.-Хл. в дате Уветичевского съезда было результатом позднего "мартовского" редактирования, осуществленного на одном из этапов сложени текста ипатьевской редакции ПВЛ33.

    Историко-хронологический анализ 6608 г. ПВЛ позволил нам еще раз убедитьс в верности предыдущих выводов о порядке наслоения различных хронологических артефактов в статьях 6607-6614 гг. и, кроме того, уточнить возраст мартовских элементов в известиях редакции 1116г.: как выяснилось, они были самыми молодыми среди хронологических слоев, вошедших в состав свода игумена Сильвестра, т.е. они принадлежали самому составителю редакции 1116г.

    2.2. "ДОИПАТЬЕВСКИЕ" ХРОНОЛОГИЧЕСКИЕ АРТЕФАКТЫ 6601-6607 ГГ. И ИХ ПОЗДНЕЕ РЕДАКТИРОВАНИЕ

    В этой части Начальная летопись имеет вид развернутых эпических повествований, каждое из которых своей пунктуальностью и осведомленностью выдает перо очевидцев описываемых событий, но, вместе с тем, обилием хронологических несуразностей свидетельствует о неоднократном редактировании текста.

    В летописных статьях 6601-6607 гг. находится относительно немного тех известий, которые могут быть без сомнения отнесены к "ипатьевским" этапам формирования текста источника. Это, прежде всего, избыточные сведения Ип.-Хл. в 6606-6607 гг., одно из которых (основание Владимиром Мономахом церкви св. Богородицы в Переяславле-Русском) было ультрамартовским, так как его дата (28.02.1098 г.), установленная нами ранее (см. прим. 28), относитс к 6606 ультрамартовскому году (03.1097 г. - 02.1098 г.). Вероятно, поздними хронологическими элементами можно считать и те юлианские датировки, которые записаны в типичной постмартовской форме (см. 1.4), тем более, что дл такого вывода имеются дополнительные аргументы. Так, например, в 6601 г. после цельного и подробного рассказа о смерти Всеволода и половецком нашествии (как выяснится далее, он был датирован мартовскими элементами) следует явно приписанный позже краткий сюжет о смерти и погребении Ростислава Мстиславича, отделенный от основного повествования эмоциональным авторским отступлением; одна из дат этого дополнения записана в сокращенной форме ("логребенъ бысть ноямбря въ 16" /I, 225; II, 216/)34, что заставляет считать ее постмартовской. Дважды (в 6602 и 6603 гг.) повторяется известие о саранче, причем оба раза его сопровождает сокращенная календарная форма, в чем опять усматривается позднее "постмартовское" редактирование; в этом случае постмартовским мы считаем 6602 г., а 6603 г. - мартовским35. Рука "постмартовского" редактора прослеживается и в календарных датах, несомненно принадлежащих другим хронологическим слоям (о них см. далее): 6601 г. - "мЪсяца мая в 26", "мЪЬсяца иуля въ 23"; 6604 г. - "мЪсяца ма 31" /I, 221, 222, 231-31; II, 211, 212, 221/. К "ипатьевским" модификациям текста ПВЛ мы можем отнести, наконец, и иное, отличное от Р.-МАк., расположение западно-русских сюжетов в 6605 г. в Ип., Хл. и Л. /I, 268-"е", "ж", 269-3, "а", "в", 271- "е"; II, 244-246/и текстологическую первичность Ип.-Хл., по сравнению с другими списками, в их описании.

    В остальных же случаях мы наблюдаем полную идентичность Ип.-Хл. с суздальскими списками или даже проявление в них признаков вторичнос-ти. Так, в Ип.-Хл. неоднократно отмечаются подновления первоначальных хронологических элементов,
     

    29

    отражающие их редакторское осмысление: в 6601 г. в дате погребения Всеволода четверг Страстной недели (Л., Р. и МАк.) поименован более красочно Великим четвергом /I, 216; II, 207/36; в 6603 г. в дате смерти Итларя опущено, по сравнению с Л., юлианское число, так как в сочетании датирующих элементов здесь присутствовала несогласованность (см. об этом далее); в 6604 г. в повествовании о ростовской усобице следующая за четвергом пятница названа "завтрашним" днем, чего нет в списках сильвестровской редакции /I, 239; II, 229/ примерно так же в 6605 г. в рассказе о казни Василя и Лазаря, состоявшейся, по Л., Р. и МАк., "заутра" после "недЪли" (воскресения), в Ип.-Хл. добавлено "в понедЪлникъ." /I, 268; II, 243/. Кроме того, списки Ипатьевской редакции ПВЛ в этих статьях имеют и важные содержательные искажения вторичного характера: в 6603 г. в рассказе об осаде Юрьева говорится о том, что "половцЪ же приидоша за Рось" /II, 219/, хотя из контекста ясно, что вернее чтение суздальских списков "половиц же не идоша за Рось" /I, 229/, так как после заключения перемирия кочевники не только не покинули левый берег пограничной реки, но еще и сожгли осаждаемый город; в 6604 г. в сообщении о Кулачской битве упущены важные детали, касающиеся расположения полков, а также географическое уточнение о том, что в Муром и Рязань. Олег Святославич бежал по Волге /I, 239-240; II, 229-230/, в 6605 г. ослепление Василька Ростиславича происходит в Звенигороде, хотя в Л., Р. и МАк. указан Белгород /I, 260; II, 234/ и пр. Таким образом, становитс понятно, что абсолютное большинство известий 6601-6607 гг. и их датирующие элементы восходят к "доипатьевским" этапам формирования летописи.

    Большинство известий 6601 г. датированы мартовскими элементами (03. 1093 г. --02.1094 г.), что подтверждается, во-первых, весенним началом года (первое известие -- смерть Всеволода 13.04), пасхально-юлианскими датами ("14 день <апреля>, недЪли сущи тогда Страстней и дни сущу четвертку"37, "в день Антипаскы, мЪсяца априля въ 24 день" /I, 216, 218; II, 207, 208/), первым номером индикта38 и, наконец, прочной относительной связью всех событий (от смерти Всеволода до ухода половцев)39.

    Статья 6602 г.40, продолжая половецкую тему, сообщала о заключении мира между Святополком и Тугорканем и затем об изгнании Олегом Святославичем Владимира Мономаха из Чернигова. Очевидно, что речь здесь идет о тех же самых событиях лета 1093г., отмеченного массовым нашествием половцев на Русь, о котором говорилось и в 6601 г.: заключение невыгодного мира с половцами было вполне логичным после поражения киевского князя в битве у Треполь (23.07.6601 или 1093 г.); к этому же лету относится и уход Владимира Мономаха из Чернигова, так как после поражения Свято-нолка, спешившего, вероятно, на помощь осажденным черниговцам, Владимир уже не имел возможности оборонять город от Олега и половцев. Не случайно же календарная дата ухода Владимира из Чернигова в Переяславль-Русский, приводимая в ПВМ ("на святаго Бориса день" /I, 249/), предельно точно соответствует началу "плача великого" в Киеве после получения вести о трепольском поражении Святонолка ("въ 24 <июля>, въ святою мученику Бориса и Глеба" /I, 222; II, 212-213/)41. Выходит, таким образом, что 6602 номер года в ПВЛ - ультрамартовский. Такой вывод подтверждается и Ник., где событи 6601 и 6602 гг. ПВЛ помещены в пределы 6602 ультрамартовского года, правда, их последовательность остается такой же, как в ПВЛ /IX, 118-124/42.

    6603 г. начинался подробным рассказом о приезде в Переяславль-Русский половецкого посольства и его избиении "в недЪлю Сыропустную, ...мЪсяца февраля въ 24 день" /I, 228/43. Уже у составителей Р.-МАк. и Ип.-Хл. эта дата вызвала непонимание, и они постарались, каждый на свой манер, придать ей "благочисленный" вид, сократив либо пасхальную, либо юлианскую ее часть /I, 228-53; II, 218-219/. Сомнени летописцев разделили и исследователи древнерусской хронологии, уделившие этой дате большое внимание44. Повод для сомнений в данном случае действительно имелся: день 24.02 был воскресением (неделей) на Сыропустной седмице в високосном 1096 г., который вроде бы совладал с окончанием мартовского 6603 г. (03.1095 г. - 02.1096 г.), но, во-первых, сам летописец не мог посчитать 6603 г. високосным, так как его номер не делился на 4, и, во-вторых, он должен был поставить эту дату не в начале, а в конце годичной статьи. Здесь возможно единственное объяснение: первоначальна пасхально-юлианская дата смерти Итларя была высчитана для 6604 сентябрьского года, как это вообще и делалось на Руси при расчете пасхально-седмичных показаний и високосов (см. 4.4)45. Затем сентябрьская дата была помещена и мартовский 6603 г.; такая ее характеристика доказывается еще и тем, что последние события рассказа об Итларе, происходившие, видимо, еще в феврале (сборы Святополка и Владимира в поход и отказ Олега их сопровождать), увязываются с начальными весенними известиями 6604 г. (Святополк и Владимир наказывают Олега за непослушание), имевшими несомненные мартовские признаки.

    Неправильное расположение сюжета об избиении половцев в начале 6603 г. случилось потому, что летописец-компилятор, считавший время мартовскими годами, приписал к его окончанию еще несколько инородных в хронологическом смысле известий (осада половцами Юрьева, построение города Святополча, уход Давыда из Новгорода в Смоленск и приход на его место Мстислава). Последнее известие содержит явные признаки окончания вставки, сделанной редактором-приверженцем мартовского счета, так как оно сопровождалось словами "сего же лЪта исходяща" /I, 229; II, 219/. Казалось бы, это известие противоречит показаниям НПЛ, где, во-первых, сообщалось о переводе Святополком и Владимиром Давыда Святославича со смоленского княжения в Новгород в 6603 г. и, кроме того, в перечнях новгородских князей говорилось об изгнании Давыда новгородцами "по двою лЪту" /НПЛ, 19, 161, 202, 470/. Никакого противоречия между источниками, все же, нет: начало княжения Давыда приходилось на 6603 ультрамартовский год (03.1094 г. - 02.1095г.), как и сообщает НПЛ, изгнан он был летом 1095 г. (или в конце сентябрьского 6603 г., как в ПВЛ, но, по новгородскому ультрамартовскому счету, уже в

    30


    6604 г., т.е. прокняжив два года -- 6603 и половину 6604), а осенью 1095 г. он уже встречал в Смо-ленске брата Олега и снаряжал его в поход на Мо-номаховичей (об этом говорится в ультрамартовс-ком рассказе 6604 г. ПВЛ; cм. об этом ниже)46. Все это означает, что вслед за "мартовской" переработ-кой известий, относившихся первоначально к пер-вой половине сентябрьского 6604 г. (09.1095 г. -02.1096 г.), летописец поместил в статью 6603 г. ПВЛ сообщения последней половины сентябрьского 6603г. (03-08.1095 г.).

    Заключается статья 6603 г. двумя мартовски-ми известиями: сообщение о саранче мы уже рассматривали, а приход Изяслава Владимировича в Муром мы относим к весне-лету 1095 г. потому, что осенью того же года он, как явствует из ультрамартовского рассказа 6604 г., уже погиб.

    Разнообразным и противоречивым хроноло-гическим артефактам 6604 г. ПВЛ также была посвящена богатая научная литература47. Начинаетс эта статья цельным и последовательным рассказом о распре Святополка и Владимира с Олегом; его мартовская принадлежность устанавливается по ка-лендарно-недельной дате бегства Олега из Чериигова ("мЪсяца мая въ 3 день, в суботу" /I, 230; II, 220/). В заключительной своей части, перед описанием ухода Олега в Рязань, этот рассказ прерван двумя явно вставными сообщениями (нападение половецких ханов Боняка на Киев в "недЪлю" и Кури на Переяславль 24 .05), которые нарушают не только смысловой ряд событий княжеской усобицы, но и хронологическую последовательность известий (так, осада Стародуба, длившаяся "дний 30 и 3", закончилась в начале июня, а описанный после нее приход Кури был в конце мая). Очевидно, что поводом для соединения здесь разновременных известии послужило тождество их годичных показаний, и, поскольку основной рассказ датирован мартовскими элементами, вставные известия мы можем считать ультрамартовскими. Интересно в связи с этим то, что далее в статье 6604 г. содержится подробный рассказ о "втором", якобы, нападении Боняка на Киев с несомненной ультрамартовской датой -20.07, пятница; если "мартовский" летописец ставил перед собой задачу перевести эту дату на свою времяисчислителную щкалу, тогда у него и должна была получиться "неделя" (в 6604 мартовском году 20.07.1096 г. - воскресение) , как это и фиксируетс в ПВЛ при описании "первого" нападения Боняка. Другими словами, в начальной части 6604 г. ПВЛ мы наблюдаем попытку "плавного" , но не совсем удачного соединения древних ультрамартовских артефактов с более поздними мартовскими.

    Вслед за уходом Олега в Рязань статья 6604 г. описывает приход Тугоркан к Переяславлю 31.0548, выступление Святополка и Владимира к Зарубу, разгром половцев и смерть Тугорканя 19.07. Вряд ли можно допустить, что в одном году было два половецких нападения на Переяславскую землю с интервалом в неделю (Куря 24.05 и Тугоркань 31 .05), поэтому рассказ о Трубежской битве с Тугорканем можно считать продолжением мартовского повествования; действительно, закончив осаду Стародуба в начале июня, двоюродные братья-князь получили возможность организовать отпор половецкой орде, которая с конца мая разоряла окрестности Переяславля.

    Далее, однако, к окончанию мартовских сюжетов приписано подробное свидетельство очевидца нападения половцев на Киево-Печерский монастырь, причем, в отличие от начальной части статьи 6604 г., здесь не делалось никакой попытки адаптировать ультрамартовскую календарно-недельную дату нападения ("въ 20 того же мЪсяца [т.е. в июле, когда был убит Тугоркань. - С.Ц.], в пятокъ" /I, 232;II, 222/)49. Следующий подробный рассказ этой статьи (ростовская усобица) также содержал безусловное ультрамартовское показание ( "се же бысть исходящю лЪту 6604 , индикта 4 на полы" /I, 240; II, 230/) и тоже довольно неумело и грубо соединялся с предыдущими мартовскими известиями: появление Олега в Смоленске, начинающее ростовскую усобицу, летописец-редактор пробовал связать с окончанием мартовского рассказа об осаде Стародуба (Олег из Ста-родуба направляется в Смоленск и здесь готовится ко вторжению в Суздальскую землю) , не заметив того, что в основном тексте говорилось: "Не прияша его [т.е. Олега. - С.Ц.] смоляне, и иде к Рязаню" /I, 232; II, 222/, а ультрамартовское дополнение начиналось совершенно иначе: "Олегь. .. пришедъ Смолинску и, поим вой, поиде к Мурому" /I, 236; II, 226/. По нашим расчетам получается, что нападение Олега на Ростовскую землю, где княжил Изяслав Владимирович, было осенью 1095 г., а изгнание Олега из Чернигова и Стародуба - весной и в начале лета 1096 г. Такую последовательность событий подтверждает и послание Владимира Мономаха к Олегу, входящее в состав ПВМ: перечисл взаимные обиды, Мономах сначала упоминал здесь захват Олегом Мурома, гибель своего сына Изяслава и лищь потом осаду Стародуба /I, 253-254/ (о датирующих показаниях рассказа о суздальской усобице см. также 5.2)50.

    Итак, в 6604 г. ПВЛ мы фиксируем совмещение следующих хронологических слоев: относительно древним являлся мартовский слой, адаптировавший отдельные ультрамартовские элементы, но всей видимости, еще более древние или первоначальио не зависимые от него (пример 6603 г. показал, кроме того, что мартовский слой сам базировался на архаичных сентябрьских показаниях); более молодым был "чистый" ультрамартовский слой, соединенный с предыдущим без должного смыслового и хронологического согласования.

    Представляя в общих чертах хронологическую стратиграфию 6601-6604 гг. летописи, мы можем приступить теперь к анализу весьма сложной по составу статьи 6605 г. и связанных с ней статей 6606 и 6607 гг. Подробное и драматическое повествование 6605 г. приписывается летописцу Василию, очевидцу ослеплени князя Василька Ростиславича. Несомненно, однако, и то, что на содержании этой статьи сказалась и правка редактора, соединивщего рассказ Васили с текстом ПВЛ51. Это, кстати, подтверждается и наблюдением за формой записи хронологических артефактов. Так, в первых сюжетах 6605 г., которые, несомненно, принадлежали Василию (арест и ослепление Василька, сложение антикиевской княжеской коалиции и заключение Городецкого мира, владимирское заточение Василька и его освобождение), мы отмечаем следующие характернее особенности:

    31

    1) четкая ориентация на весенне-пасхальное новогодие ("яко приближис постъ Великый", "посем же приходящю Велику дни" /I, 265, 267; II, 239, 241/);

    2) особая форма записи юлианских дат, когда число предшествует названию месяца и не употребляется слово "день" ("въ 4 ноямьбря", "въ 5-й ноямьбря" /I, 258, 259; II, 232, 233/); такая форма встречаетс в ПВЛ, кроме зтого случая, еще однажды (см. 2.3);

    3) кроме юлианской используется святочная форма календарного датировани ("от именинъ моих", "на святокъ" /I, 258, 259; II, 232, 233/, т.е. имелся в виду день св. Михаила);

    4) "конечная" форма относительного датирования ("и придоша с ним Володимерю въ 6 день" /I, 261; II, 236/):

    5) наряду с обыкновенным значением слова "ночь" ("и приетавиша к нему сторожЪ на ночь; наутрия же Святополкъ созва боляръ" /I, 259; II, 233/) использовалось другое значение в смысле "однажды", "в один день" ("и на ту ночь ведоша и БЪлугороду", "въ едину нощь приела по мя князь Давыдъ", "се молвилъ Василько си ночи" /I, 269, 265; II, 234, 239/);52

    6) в значении "завтра" употреблялось слово "наутрие" ("и наутрия же бывшю, приела Святополкъ", "наутрия же Святополкъ созва боляръ", "наутри же хотящим чресъ ДнЪпръ на Святополка" /I, 258, 259, 264; II, 232, 233, 238/);

    7) употребление нецерковных простонародных форм датирования ("мЪсяць груденъ, рекше ноябрь" /I, 260; II, 236/; кроме того, четырежды в качестве относительной хронологической связки употреблялось слово "посем").

    Иные формы хронологических элементов мы, наблюдаем в заключительных сюжетах 6605 г., рассказывающих о событиях на юго-западе Руси:

    1) единственная юлианская дата записана иначе ("августа въ 5 день" /I, 272; II, 248/);

    2) использовалась также пасхальная форма календарного датирования ("вниде в градъ в Великую суботу" /I, 269; II, 244/);

    3) "протяженная" форма относительного датирования ("и стоя Святополкъ около града 7 недЪль", "и гнаша по них 2 дни", "и таиша и 3 дни, и въ 4-й день повЪдаша на вЪчи" /I, 269, 271, 272; П, 243, 246, 248/);

    4) слово "ночь" имеет обыкновенное значение ("сташа ночлЪгу и яко бысть полунощи", "и на ту нощь умре" /I, 271, 272; II, 246, 248/);

    5) кроме "наутрия" употребляется и "заутра" ("побЪда ны есть на угры заутра; и наутрия Бонякъ исполчи вой своЪ" /I, 271; II, 246/)53.

    Первая группа форм имеет сходство с древним ультрамартовским слоем ПВЛ (см. 2.3, 5.3, 4), вторая -- с описанным нами ранее мартовским слоем 6601-6604 гг.54 Таким образом, мы, во-первых, еще раз убеждаемся в том, что компилятор рассказа Василия, составитель редакции ПВЛ 1116 г. игумен Киево-Выдубицкого монастыря Сильвестр придерживался мартовского времяисчисления55 и, во-вторых, отмечаем, что в статье 6605 г. ЛВЛ происходило такое же совмещение мартовских и ультрамартовских элементов, что и в предыдущих летописных статьях. Описав Любечский княжеский съезд и датировав его 6605 мартовским годом, Сильвестр вста-

    вил затем в летопись известия 6606 ультрамартовского года из летописного произведения Василия, так как знал, что ослепление теребовльского княз произошло после этого съезда (из Любеча Василек Ростиславич приехал в Киев и посетил Выдубицкий монастырь св. Михаила, о чем не мог не знать игумен этой обители), а затем продолжил повествование мартовскими известиями о юго-западных событиях; местом "сшивки" рассказов Василия и Сильвестра был сюжет об осаде Ростиславичами Всево-ложска и Владимира-Волынского, где, с одной стороны, проявляется характерное для Василия указание на весну как начало года ("и наставши веснЪ"), а, с другой, - отмечается несвойственное ему слово "заутра" ("заутрия по зори повЪсиша Василя и Лазаря" /I, 267, 268; II, 241, 243/).

    В дошедшем до нас виде статья 6605 г. представляет собой соединение событий нескольких лет, что ясно хотя бы из того, что здесь неоднократно упоминается весеннее время (поход Давыда на Бужск - "приходящю Велику дни"; ответное нападение Ростиславичей -- "наставши веснЪ", т.е. уже через год; осада Святополком Владимира-Волынского, длившаяся 7 недель, завершилась "в Великую суботу", т.е. началась еще в конце зимы). Интересно, что в СПЛ и в протографе Московского свода 1479 г. и Ерл. бужский поход Давыда относилс уже не к 6605 г., а к 6606 г., как это, в общем-то, и должно быть по правилам мартовского счисления, а с момента нападения Ростиславичей начиналс уже следующий 6607г., что опять же вернее с историко-хронологической точки зрения56 (табл. XI); 6607 г., открывающийся западным походом Святополка, выделен и в Ник. /IX, 134/. Напомним, что в Р.-МАк. в этих же частях текста 6605 г. отмечаются особая группировка и даже пропуски некоторых известий в сравнении с Л., Ип. и Хл. Все это, видимо, указывает на то, что в первоначальном варианте редакции 1116 г. существовала такая или примерно такая разбивка текста на годичные статьи, которая присутствует в СПЛ и соответствует правилам мартовского счисления. Кстати, последняя фраза статьи 6605 г. ПВЛ подтверждает то, что первоначально она располагалась в 6607 г.: здесь говорится о том, что "на 2-е лЪто" (в Р.-МАк. "на другое лЪто" /I, 273-1; II, 248/) князь дали Давыду Игоревичу Дорогобуж (решение об этом было принято на Уветичевском съезде в 6608 г.). Затем, однако, при повторном включении сведений Васили в ПВЛ (объяснение см. 5.4, 5) было проведено редактирование, придавшее тексту современный вид; летописцу-редактору объединить под одним номером 6605 и 6606 мартовские годы позволило то, что второй из них также имел 6605 номер (табл. XI), а это значит, что окончательное редактирование исследуемого текста было осуществлено уже на этапе формирования Ипатьевской редакции ПВЛ, когда в летопись вносились постмартовские хронологические элементы.

    Итак, позднее "постмартовское" редактирование привело к "спрессовке" 6605-6607 гг. текста сильвестровской редакции в одну летописную статью. Однако, как видно из текста ПВЛ, освободившиеся от информации статьи 6606 и 6607 гг. "постмартовский" редактор заполнил краткими сообщениями о тех же самых событиях, что подробно излагались в "сводной" статье 6605 г. Сопоставл эти

    32


    краткие сообщениями с мартовской шкалой СПЛ, Ерл. и Ник. (табл. XI), нетрудно убедиться в том, что они располагаются по правилам сектябрьского времяисчисления. Действительно, Городецкий мир, заключенный в конце осени - зимой (после ослепления Василька в ноябре, но еще до его освобождени в марте)57, в подробном рассказе ПВЛ, а также в СПЛ, Ерл. и Ник. датирован 6605 г., но в краткой записи ПВЛ он отнесен к 6606 г., а зто значит, что мир был заключен в конце 1097 г. -- начале 1098 г. и в псрвом случае выражен мартовским счетом, а во втором -- сентябрьским. Календарна последовательность известий, вошедших в состав кратких записей 6607 г., также указывает на нх сентябрьскую принадлежность: "Изиде Святополкъ на Давыда к Володимерю и прогна Давыда в Ляхы" -- начало этого сюжета подразумеваст зимнее время, так как перед изгнанием Давыда (9.04), киевский князь 7 недель осаждал его и городе, а перед тем вел в Бресте дипломатические переговоры с поляками; "в се же лЪто побьени угри у Перемышля" -- имелся в виду разгром венгерского короля Кальмана русско-половецкой дружиной в битве на Вагре, которая, по сведениям 6605 г., была после захвата Святополком Владимира-Волынского (9.04), но еще до нача-ла июньских сражений за этот город; "в се же лЪто убьенъ Мстиславъ... мЪсяца июня въ 12 день" /I, 273; II, 248/.

    Теперь нам становится окончательно ясной причина, заставившая "постмартовского" редактора переменить номер мартовской статьи 6607 г. текста игумена Сильвестра и включить ее в состав "сводного" 6605 г. Дело в том, что в начальной с.воей части (03 - 08.1099 г.) мартовский 6607 г. совпадал с последней половиной сентябрьского 6607 г., а тот, в свою очередь, первой половиной (09.1098 г. - 02.1099г.) был синхронен окончанию 6605 постмартовекого года (табл. XI); установив соотношение своего постмартовского года с 6607 сентябрьским, этот редактор ошибочно посчитал, что оно распространяется и на мартовский год с тем же 6607 номером. Другими словами, он произвольно расширил верхнюю границу 6605 постмартовского года еще на 6 месяцев, и этот новоявленный "год" (величиной в 18 месяцев) поглотил известия 6606 и 6607 мартовских лет сочинения игумена Сильвестра (похожую ошибку мы уже встречали у компутистов начала XII в.; см. табл. VI). Получается, что в распоряжении "постмартовского"

    летописца кроме текста редакции 1116г. находились и какие-то древние сентябрьские летописные записи, которые и явились основой для формировани постмартовских элементов.

    Предложенная нами схема датировки событий 1097-1099 гг. (табл. XI) нуждаетс в двух уточнелиях. Два сюжета, помещелные отдельно друг от друга в 6605 г. ПВЛ (осада Владимира-Волынского Ростиславичами "наставши веснЪ" и осада того же города Святонолком весной накануне Пасхи), подразумевали одно и то же событие, происходившее весной 1099г. и описалное двумя разными авторами. Вспомним, что именно здесь, на стыке этих сюжетов, мы уже отметили сме?леиис формальло-хронологических признаков двух летописцев (Василия и Сильвестра). Кроме того, только при таком допущении становится понятным нсожиданное нападение киевского князя на Галицкую землю после взятия Владимира-Волынского, хотя, вроде 6ы, для защиты галицких владсний Святополк и предпринял длительлую юго-западную экспедицию: осаду Владимира-Волынского Святонолк начал совместно с перемышльским и теребовльским князьями, но затем Ростиславичи, удовлетворившись выдачей и казнъю клеветников, ушли от стен города, оставив киевского княз сражаты.я с Давыдом в одиночку.

    Согласно нашим выводам (табл. XI), даты последних событий в борьбе за владимиро-волынское княжение (Святослав и Путята изгоняют Давыда Игоревича 5.08.1099 г., Давыд бежит в половецкие степи, а затем при помощи Боняка возвращается во Владимир) "нахлестываются" на дату начала Уветичевского съезда (10.08.1099 г.; см. 2.1), где, как мы знаем, присутствоьал тот же самый Давыд Игоревич. В совмещении датировок нет ничего удивительного, так как из описания съезда понятно, что Давыд прибыл к. месту сбора позже других клязей (см. прим. 31), а по его вызывающему и самоуверенному поведению ясно, что к тому времени он уже решил владимиро-волынскую проблему военным путем и не нуждался в помощи "братьев", которые собрались здесь по его же просьбе. Об этом же свидетельствует и решение Уветичевского съезда, не оставившее за Давыдом Владимиро-Волынскую землю, из чего следует, что захватил он ее совсем недавно и еще не успел закрепить свое владение какими-то военно-дипломатическими средствами.

    2.3. ХРОНОЛОГИЧЕСКИЕ СЛОИ ИЗВЕСТИЙ ЭПОХИ ЯРОСЛАВИЧЕЙ (6562-6600 ГГ.)

    Исследуя этот отрезок текста нашего источника, мы получаем подтверждение тем выводам, что были намечены нами ранее. Признаки древнейшего сентябрьского слоя проявляются уже со статьи 6562 г., где приводится дата смерти Ярослава Мудрого. Многие исследователи считали верным тот ее вариант, что был указан в суздальских списках ПВЛ ("в лЪто 6562,... в суботу 1 поста святаго Феодора" /I, 162/);, эта дата, по их мнению, подразумевала день 19.02.1054 г., который и был первой субботой Великого поста, называемой Федоровой в честь ве-

    ликомученика Феодора Тирона. Сторонникам этой точки зрения не удалось, однако, объяснить. почему дата 19.02.1054 г. оказалась в лределах 6562 мартовского года (03.1054 г. - 02.1055 г.)58. А.А. Куник и Н.В. Шляков, Пытавшиеся отнести смерть Ярослава на конец 6562 г., т.е. на февраль 1055 г., тоже попадали в тупик, так как в 1055 г. Федорова суббота была 4.03, а это никак не согласовывалось с датой Ип.- Хл. ("мЪсяца феврал вь 20, в суботу 1 недЪли поста, вь святого Федора день" /II, 150/) и, кроме того, такая дата относилась

    33


    уже к 6563 мартовскому году59. Всякое противоречие снимается, если признать, что 6562 г. ПВЛ - сентябрьский (09.1053 г. - 08.1054 г.), что и сделал Н.В. Степанов, а вслед за ним и другие исследователи60. Совершенно очевидно также и то, что дата суздальских списков точнее передавала первоначальную пасхально-календарную летописную запись о смерти Ярослава; это подтверждается, например, тем, что у польского хрониста XV в. Яна Длугоша, располагавшего весьма древними русскими летописными источниками, не было сведений о юлианской дате этого события, что заставило его фантазировать иа этот счет61; по этой же причине во многих поздних русских летописях Федорова суббота была принята за святочный день памяти Фео-дора Тирона (17.02)62. Юлианское же число (20.02) было соединено с пасхалыюй записью позже, в момент формирования ипатьевского текста ПВЛ; оно восходило к самостоятельной, не зависевшей от ПВЛ, записи о смерти Ярос.лава, автор которой посчитал, что киевский князь умер не ночью 19.02.1054 г., а ранним утром следующего дня, поскольку "уже бо Солнце заиде и врЪм сконьчася" /СДЯ, III, 306б/.63 Вторичный смешанный пасхально-юлианский вид даты отразился не только в Ип.-Хл., но и в ряде других летописных памятликов.

    Кстати, включение в текст редакции ПВЛ 1116г. юлианского числа не являетс единственным признаком ипатьевского редактирования этой статьи. Зимний поход Всеволода Ярославича на торков, в суздальских списках датироваиный 6562 г., в Ип.-Хл. отнесен к 6563 г. /I, 162; II, 151/. Несомненно, что этот поход был как раз тогда, когда в Киеве проходила траурная церемони погребения Ярослава; не случайно, в ЖФП главиые погребальные хлопоты приписаиы Изяславу, а в Г?ВЛ сведения о присутствии в эти дни в Киеве Всеволода имеют очевидную вставную форму. Таким образом получается, что ?юход, происходивший в феврале-марте 1054 г., в Ип.-Хл. датирован 6563 ультрамартовским годом (03.1054 г. -- 02.1055 г.), который был внесен в текст летописи одноврсменно с юлианской датой смерти Ярослава на. "ипатьевском" этапе ее редактироваиия, и сделано это было летописцем, симпатизировавшим Всеволоду или его потомкам. Подобные ультрамартовские дополнения мы уже отмечали в тексте ипатьевской редакции ПВЛ (см. 2.1, 2).

    Сентябрьская принадлежность 6564-6570 гг. ПВЛ доказывается тем, что в этом интервале Тр. в датировке нескольких событий систематически отстает от прочих списков на одно годичное показание, но в других случаях полностью с ними согласуется /Тр., 141, 142-2/. Это объясняетс тем, что в сохранившихся списках ПВЛ отразилась древняя сентябрьская хронологическа основа, а в Тр. - ее поздняя "мартовская" переработка (табл. XII-I, 1-4); такое же отставание мы наблюдаем и в 6564-6570 гг. Ник. /IX, 91-92/, а во Вл. оно начинается еще со смерти Ярослава, которая отнесена здесь к 6561 г. /XXX, 46-47/.

    Сентябрьские признаки мы продолжаем встречать и далее, до 6575 г. включительно, но прежде, чем описать их, отметим первичность датировок Р.-МАк. на этом отрезке: в 6571 г. после описания "знамения" в Новгороде летописец заметил, что "се же знаменье не добро бысть, на 4-е бо лЪто пожже Всеславъ градъ" /I, 163; II, 152-57, 58/; четвертым же годом от 6571 г., по правилам "включающего" дравнерусского относительного счета, должен быть 6574 г., к которому и относится нападение Всеслава Брячиславича на Новгород в Р.-МАк., тогда как в других списках оно датировало 6575 г. /I, 166-43; II, 156/. Первой календарной датой 6574 г. Р.-МАк. являете 10.03, которой датирова-на битва Ярославичей со Всеславом на Немизе64, но совершенно ясно, что события, предшествовавшие битве и включенные в тот же самый год, никак не могли уместиться в первые 10 дней марта и происходили задолго до Немизского сражения (взятие Всеславом Новгорода, сбор Ярославичей для похо-да ла полоцкого смутьяна "зимЪ сущи велицЪ, осада Минска и продвижение противников к Немизе), тем более, что предыдущая статья (6573 г.) заканчиваетс датой 3.02 (смерть Ростислава в Тмутаракани)65. Ясно, что нижней границей статьи 6574 г. Р.-МАк. должен считаться сентябрь66. Наш вывод подтверждается тем, что следующий 6575 г. Р.-МАк. начинаетс с описания сентябрьских событий (нашествие половцев, распря Ярославичей, восстание в Киеве 15.09).

    Здесь же мы обнаруживаем и следы неоднократного хронологического редактировали древней сентябрьской основы ПВЛ. Несомненно, что первоначальным этапом ее изменения было наслоение древних ультрамартовских артефактов, которые отчетливо прослеживаются на границе 6575 и 6576 гг. Р.-МАк. (в прочих списках 6576 и 6577 гг.). Летописная статья 6575 г. заканчивается известием о том, что "Всеслав же сЪде КыевЪ мЪсяць 7" /I, 173; II, 162/, т.е. окончание его киевского кляжения должло было приходиться на апрель 1067 г. и относиться к тому же 6575 сентябрьскому году (09.1066г. -- 08.1067 г.), что и Киевское восстание. Однако 6576 г. начинается с описания всех обстоятельств возвращения в Киев Изяслава, т.е. с апрельско-майских событий, из чего следует вывод, что это годичное число подразумевало ультрамартовские границы (03.1067 г. -- 02.1068 г.).

    Попутно с ультрамартовскими элементами в сентябрьский летописный сюжет о киевских событиях осени 1066 г. -- весны 1067 г. были внесены признаки еще одной времяисчислительной системы, содержащиеся в рассказе о битве Святослава с пол-овцами у Сновска 1.11.6575 (6576) г. Этот рассказ, очевидно, являлся вставным, так как разрывал на две части повествование о Киевском восстании67. Очевидно также, что эта вставка хорошо увязываетс с отмечаемым в этой части ПВЛ редактированием, целъ которого заключалась в превознесении заслуг князя Святослава Ярославича68. В связи с этим интересно, что в разных редакциях "Истории российской" В.Н. Татищев дважды упоминал ноябрьскую битву русеких с половцами у Сновска: во второй редакции в 6576 г., что повторяет версию ПВЛ (с годичной датой Ин., Хл. и Л.); в первой редакции было то же самое сообщение, но, кроме того, о битве говорилось и в 6572 г., причем, здесь сновская победа приписывалась старшему из братьев, Изяславу69. Становится ясно, что Сновска битва на самом деле происходила 1.11.1067 г. и в древнейшей летописной версии была датирована 6572 византийско-болгарским годом (09.1067 г. --

    34


    08.1068 г.); затем эта версия подверглась просвятославовской обработке, и битва была помещена в пределы 6575 г., так как новая дата была, во-первых, ближе к "правильной" константинопольской датировке и, во-вторых, помогала "отнять" заслугу победы у Изяслава, поскольку в этом году он находилс в бегах и, следовательно, не мог претендовать на лавры победителя. Наломним, что и ранее мы отмечали связь византийско-болгарских элементов с древним ультрамартовским слоем ПВЛ (6610 г.), теперь же мы можем уточлить, что оба этих слоя были внесены в летопись из какого-то просвятославовского источника.

    Дополнителъным аргументом для выделения в этой части ПВЛ византийско-болгарского хронологического слоя является разница между показаниями списков о количестве лет заточения Судислава Владимировича: Р.-МАк,, в отличие от сведений других списков ("сидЪ бо лЪт 20 и 4"), приводят дату 28 лет /I, 162-53; II, 151/. Это разночтение можно понять, если считать, что Р.-МАк. в расчете лет учитывали византийско-болгарскую и константинопольскую начальную и конечную даты заточения, а прочие списки ориентировалиеь только на константинопольские летописные датировки.

    Древние ультрамартовские элементы принципиально отличаются от аналогичных артефактов более позднего происхождения, сопровождающих известия провсеволодовской ориентации (6563 г. Ип.-Хл., роотовский сюжет 6604 г. и др.), в чем мы убеждаемся на примере иеследуемых здесь летописных статей (табл. Х??-?, 5-11). В первоначальный текст 6572 г. ПВЛ (Р.-МАк.) был ветавлен 6573 номер года, что привело к смещению на одно показание годичных номеров 6573-6577 гг. Ип.-Хл. и Л. (в Р.- МАк. 6572-6576 гг.)70 . Это полностью новторяет ситуацию с ультрамартовской провсеволодовской вставкой 6563 г. (см. выше), причем, поздний возраст этого ультрамартовского слоя по сравнению с более ранним отчетливо виден на примере 6576 г., который, как уже говорилось, в Р.-МАк. являлся ультрамартовским дополнением древней сентябрьской основы, но в Ип.-Хл. и Л. все равно оказался увеличенным на одно цифровос обозначение. Кстати, другой сопроводительный признак молодых ультрамартовскнх артефактов -- провсеволодовское редактирование - также отмсчается в этих статъях, например, искусственно превозносится роль Всеволода в примирении киевлян с князем Изяславом в 6577 г.71

    Астрономический комплекс известий 6572 (6573) г, принадлежал, видимо, древним этапам сложения текста ПВЛ, так как он насыщен характерными дл них относительными хронологическими показаииями типа "в си же времена", "пред симь же временемь", "посемь" (так, византийско-болгарский рассказ о Сновской битве, прошедший древнюю "ультрамартовскую" обработку, также начинается со слов "посемь же"); в этом случае получается, что отнесение солнечного затмения 19.04.1064 г.72 к 6572 г. имело в виду сентябрьскую ияи, что менее вероятно, мартовскую датировку и восходило к древней основе ПВЛ. Не удается, правда, объяснить отнесение к этому же году кометы Галле (март-апрель 1066 г.)73, что, впрочем, не должно удивлять, так как понятно, что в астрономическом комплексе статьи 6572 г. летописцем были собраны разновремениые события. Точно так же можно охарактеризовать и статью 6579 г., где отмечается обилие аморфных хронологических показаний ("в си же времена", "в се же время", "в си бо времена", "и лЪта си") /I, 174, 175, 179; II, 164, 168/, в чем угадывается архаичная форма летосчисления74.

    Слсдуя далее по тексту ПВЛ, мы иаходим такое же соотношение хронологических слоев, как и в статьях 6562-6577 гг. Дата перенесения мощей Бориса и Глеба в новую церковь, содержащаяся в Ип.-Хл. (20.05.6580 г. /II, 172/)75, вполне может считаться сентябрьской (09.1071 г. - 08.1072 г.), так как 20.05.1072 г. было воскресным днем. В 6582 г. сентябрьская (или мартовская) дата смерти Феодосия ("въ 2-ю суботу по ПасцЪ, ... мЪсяца мая въ 3 день" /I, 188; II, 178/) совме-щается с ультрамартовским 11 номером индикта, вторичность появления которого в летописном тексте подтверждается тем, что он отсутствовал в сентябрьско-мартовской дате ЖФП ("въ лЪто 6000 и 582, мЪсяца майя въ 3, въ суботу" /ПЛДР XI-н.XII, 390/)76. Наконец, статья 6583 г. еще раз показывает нам соотношение тех хронологических слоев, что напластовались на древнюю сентябрьскую основу. Здесь списки ПВЛ существенно расходятся в датировке окончания строительства Киево-Печерской церкви: Л.- 11.07, Р.- МАк, - 3.07, Ип.-Хл. -1.07 /I, 198; II, 189/. Строго говоря, все эти даты относятея не к данлому году, а к 6585 г., так как солровождают известие о том, что церковь "кончала быстъ на третьее лЪто"после ее основани в 6583 г. В этом случае получается, что Первоначальный вариант залиси этого известия сохранился в Л. и он подразумевал 6585 византийско-болгарский год (09.1080 г. - 08.1081 г.) и пасхально-юлианскую дату примерно такого вида: "В 7-ю неделю по Пятидесятнице, месяца июля в 11-й день" (день 11.07.1081 г. был седьмым воскресеиием после Троицы 23.05). В Р.-МАк. отразилось древнее ультрамартовское "осмысление" этой даты, приспособленной для 6585 г. (03.1076 г. -- 02.1077 г.), когда седьмая неделя (воскресение) после Пятидесятницы выладала на 3.07; однако, "ультрамартовский" редактор пасхальную часть даты ломенял на святочную и к юлианскому числу приписал примерно такое обозначение: "В неделю по дню апостолов Петра и Павла (29.06)"77. Еще более поздний "постмартовский" редактор приспособил его для своего 6585 г. (03.1078г. - 02.1079г.), в результате чего в ипатьевском тексте ПВЛ появилось юллалское число 1.0778.

    Охарактеризовать артефакты 6584-6586 гг. ПВЛ нам позволяют сведели ПВМ. В начальной части автобиографии князя-писателя несколько событий (от польского похода до битвы с Борисом и Олегом за Чернигои) следуют плотной чередой, перемежаясь многочисленными сезонными датировками /I, 247 -- 248/. Сезонные обозлачения ПВМ с несомнеиной точностью показывают, что эти события происходили в течение пяти лет (1075-1079 гг.; табл. XIII), тогда как в летописи они оказались "спрессованными" в три летописные статьи (6584-6586 гг.). За этим легко рассмотреть применение в этой части ПВЛ нескольких хронологических слоев: ультрамартовско-сентябрьского (польский поход Владимира Мономаха и Олега Святославича и рождение

    35

    Мстислава Владимировича в 6584 г., при-чем, второе известие, судя по тому, что оно есть только в Ип.-Хл., можно считать поздним провсеволодовским дополнением), мартовского (смерть Свя-тослава 27.12.6584 г. и вокняжение в Киеве Всеволода 1.01 того же года, смерть Глеба Святославича и вокняжение Святополка в Новгороде в 6586 г.) и постмартовского (приход из Польши Изяслава, за-ключение между ним и Всеволодом Волынского мира, по условиям которого старший брат получил Киев, а младший -- Чернигов, приход Олега в Черни-гов -- все эго события 6585 г., бегство Олега в Тмутарака?гь 10.04, приход его вместе с Борисом и половцами, битвы на Сокице 25.08 и на Нежатиной ниве 3.10, смерть и лохороны Изяслава, второе вокняжение в Киеве Всеволода 6586 г.). Такое расгголожение событий позволяет, кстати, лучше понять их  причинно-следствснную связь: так, например, ясно, почему после окончани полоцкого похода (по данным ПВМ, он проходил зимой 1077 г. -- весной 1078 г.) один из его участников, Святополк Изяславич, направился в Новгород, так как с 30.05.1078 г. новгородский стол стал вакантным по причине гибели Глеба Святославнча в Заволочье79; не вызывает удивления теперь и появление в Чернигове, в стане своих фамильных врагов Всеволодовичей, в июле 1078 г. Олега Святославича, что было описано как в ПВМ, так н в ПВЛ, посколь-ку ясно, что он прибыл сюда для участия в погре-бальной церемонии в родовой усыпальнице Спасского собора, куда с севера была доставлена рака с телом его брата Глеба.

    Из всех сообщений 6584-6586 гг. ПВЛ для нас остается неясной только датировка краткого княжения в Чернигове Бориса Вячеславича в 6585 г. Сразу заметно, что это известие нарушает цельный постмартовский рассказ этой статьи о приходе из Польши Изяслава и о заключении Волынского мира, что особенно рельефно просматривается в Ип.-Хл.: "Поиде Изяславъ с ляхы, Всеволодъ же поиде противу ему и бывшу Всеволод [?]. СЪде Борис в ЧерниговЪ мЪсяца мая 4 день, и бысть княженья его 8 днии, и бЪжа Тмутороканю к Романови. Всеволодъ же иде противу брату Изяславу..." и т.д. /II, 190/. В связи с этим создается внечатление, что черниговское известие было соединено с польско-волынским по синхронности годичного показания, а это значит, что восьмидневное княжение Бориса было 4-11.05.1078 г., т.е. тогда, когда Изяслав уже выступйл к западным русским границам, но еще до того, как был заключен его мир со Всеволодом (15.07.1078 г.). Объяснение скорому бегству незадачливого черниговского князя мы находам в ПВМ: весной 1078 г. Владимир Мономах, возвратившийся из полоцкого похода, двинулся "с половци на Одрьскъ, воюя, та Чернигову" /I, 247/ (табл. XIII); приближение грозного и воинственногоконкурента, судя по всему, и напугало Бориса.

    Преобладание в статьях 6585-6586 гг. пос-тмартовскргх артефактов совсем не означает того, что эти годы были вставлеиы в текст лишь на одном из поздних этапов сложения текста ПВЛ. Это ясно хотя бы из того, что ряд чтений Ип.-Хл. имеет очевидные признаки вторичности по сравнению с суздальскими списками (хотя есть и редкие обратные примеры)80, Более того, со?юставление этих известий

    с соответствующими ноказаниями софийско-новгородских летописных сводов показывает, что первоначально в ПВЛ эти две статьи были обшначеиы вообще другими годичными номерами. СПЛ в статьях 6585-6598 гг. постоянно ссылаетс на "Киевский летописец", причем понятно, что этот источник содержал годичные показания на одно обозначение меньше "некиевских". Так, передавая ультрамартовское сообщение о смерти Глеба в 6587 г. (см. прим. 79), СПЛ замечает: "Убиение ГлЪбово писано въ Киевскомъ въ <лЪто 6580 и> шестое"; далее, привод 6589 номер года, составитель летописи опять делает ссылку "ищи въ Киевьекомъ", заодно помечая, что в другом его источнике "въ десятое [т.е. в 6590 г. -- С.Ц.] писано"; 6590 номер года был выбран из новгородского источника, но Карамзинский список СПЛ сохранил намек и на синхронный ему "киевский" 6589 г. -- в цифре года между ~Ф (500) и ~Ч (90) стоит число ~П (80), что соответствует следующей далее пометке "въ Киевскомъ ищи" и т.д. /V, 147, 148- "в"/. Этот южнорусский источник с мартовским летосчислением имел весьма древнее происхождение, так как повлиял еще на протограф НЧЛ-СПЛ81. Приход Изяслава из Польши СПЛ датирует, как и ПВЛ, 6585 г., но при этом опять же упоминает "Киевский летописец" с намеком на его особое показание; "Въ лЪто 6585. Поиде Изяславъ с Ляхы. А писано въ Киевьскомъ... [сравни с известием о смерти Глсба. -- С.Ц.]" /V, 147/; Академический и Голицинский списки НЧЛ поясняют нам недосказанность СПЛ, помещая со-бытия 6585 г. в статью 6586 г. /IV, 133-45, 47, 134/. Из этого следует, что "Киевский летописец" содержал архаичную мартовскую датировку событий 1075-1079 гг. (смерть Глеба и приход Изяслава в 6486 г.), которые в своде 1448 г. соединились с ультрамартовскими новгородскими (смерть Глеба и вокняжение в Новгороде Святополка в 6587 г.) и ностмартовскими (приход Изяслава в 6585 г., бегство Олега из Чернигова в 6586 г.) датами (табл. XIV).

    Скорее всего, в южнорусской летолисной тра-диции, предшествовавшей созданию инатьевского вида ПВЛ, эти события нервоначально располагались в мартовской годичной сетке с включением отдельных ультрамартовских известий (такое положение сохранилось в 6584 г. ПВЛ и в НЧЛ-СПЛ); затем, однако, в процессе редактирования нумерация лет была изменена на одно показакие, вследствие чего мартовские даты стали постмартовскими, а ультрамартовские -- мартовскими. Кстати, в Архангелогородском варианте Уст. смерть Изяслава отнесена к 6588 г., что представляет собой остаточное проявление древней ультрамартовской даты82.

    Все то, что нам известно о постмартовской системе времяисчисления (см. 5.1), не позволяет предполагать существование архаичных постмартовских летописных записей, относящихся ко второй половине XI в. Скорее всего, включение постмартовских артефактов в мартовско-ультрамартовпкую основу 6584-6586 гг. ПВЛ было результатом относительных хронологических расчетов летописца иачала XII в. В данном случае, основанием для хронологического редактирования было, видимо, сведенис 6601 г. ПВЛ, утверждающее, что Всеволод до своей кончины 15 лет княжил в Киеве /I, 217; II, 207/, Совершснно правильно уловив, что речь идет о втором киевском княжении Всеволода

    36


    (первое длилось 1,5 года от смерти Святослава 27.12.1076г. до возвращени из Польши Изяслава 15.07.1078 г.), "постмартовский" редактор летописи неправильно определил его начальный год как 6586 г. (6601 г. - 15 лет = 6586 г.), тогда как, по правилам "включающего" счета, здесь предполагался 6587 мартовский год; эта ошибка и привела к изменениям в годичной нумерации прилегающих летописных статей. Следы "постмартовского" редактирования в этой части ПВЛ обнаруживаются, кстати, еще и в особой форме записи юлианских дат, которую мы встречали уже в тех статьях (6616-6624 гг.), что относились ко времени внедрения этой системы в летописный текст (см. 1.4): 6580 г. - "мЪсяца мая в 20"; 6581 г. -- "месяца марта 22"; 6584 г. -- "месяца декабр 27"; 6586 г. -- "мЪсяца априля 10", "мЪсяца августа въ 25"; 6601 г. - "мЪсяца мая въ 26", "месяца иуля въ 23", "ноямьря въ 16" /I, 182, 199, 200, 221, 222, 225; II, 172, 190, 211, 212/. Еще один такой след доносит до нас и П., где смерть Святослава в 6584 г. датирована не 27.12, а 26.12 /XXXIV, 69/: первоначальное мартовское обозначение этого события ("в лето 6584 (03.1076 г. - 02.1077 г.), во вторник по Р.Х., месяца декабря в 27-й день") в постмартовском 6584 г. (03.1077 г. - 02.1078 г.) преобразилось в другую юлианскую дату.

    Описанное выше совмещение хронологических элементов в софийско-новгородских летописях привело к тому, что ультрамартовское известие о смерти Глеба совместилось в НПЛ, НЧЛ и СПЛ в статье 6587 г. с мартовским известием о вокняжении Всеволода в Киеве (в ПВЛ 6586 г.) и с постмартовскими сообщениями о смерти Романа и пленении Олега (в ПВЛ 6587 г.) (табл. XIV). Принадлежность последнего известия к 6587 постмартовскому году (03.1080 г. - 02.1081 г.) подтверждается сообщением ХИД о том, что в греческом плену Олег пребывал "2 лЪтЪ и 2 зимы" /ПЛДР XII, 30/, а дата возвращения Олега в Тмутаракань (6591 г. ПВЛ) может быть признана ультрамартовской (03.1082 г. -- 02.1083 г.)83.

    Статьи 6592-6594 гг., повествующие о сложных взаимоотношениях владимиро-волынского князя Ярополка Изяславича с киевскими Всеволодовичами, не содержат, на первый взгляд, каких-либо ярких артефактов, позволяющих дать их несомненную историко-хронологическую характеристику. Единственное, что сразу же обращает на себя внимание, это -- литературное сходство погребального панегирика в честь Ярополка (6594 г.) с аналогичной похвалой его отцу (6586 г.), которая, как мы выяснили раньше, первоначально входила в 6587 мартовский год. Мартовскую принадлежность этих сюжетов косвенно подтверждает и начальное известие 6592 г. (приход Ярополка в Киев), ориентированное на "Великъ день".

    Впрочем, это предположение подтверждается следующими соображениями. В этой части текста мы наблюдаем примерно ту же самую ситуацию, что и в 6562-6563 и 6572-6573 гг. ПВЛ: в мартовскую статью 6593 г. в тексте Ипатьевской редакции вставлен ультрамартовский 6594 г. с дополнительными известиями провсеволодовского содержания (табл. XII-II, 12), из-за чего первоначальна нумерация 6594 г. (Л., Р. и МАк.) оказалась измененной на 6595 г. (Ип.-Хл.)84, а 6597 г. (Л., Р., МАк.) был

    разъединен на два года -- 6597 и 6598 гг. (Ип.-Хл.) (табл. XII-II, 13-17). Вторичность хронологической схемы списков Ипатьевской редакции подтверждаетс тем, что в 6597 г. всех списков дочь Всеволода Янка (Анна) называется "преждереченой", но в суздальских списках о ней нет упоминаний, тогда как в Ип.-Хл. она фигурирует как раз в тех самых дополнительных известиях 6594 г., которые нарушают первоначальную хронологическую шкалу /I, 206-"г", 208; II, 197, 200/.

    Окончательное подтверждение выводам по поводу статей 6592-6598 гг. мы получаем, анализируя противоречия в календарной дате смерти Ярополка Изяславича: Л. - 22.11.6594 г., Р.-МАк. ~ 28.11.6594г., Ип.-Хл. - 22.11.6595г., П. -21.11.6595г. /I, 206-37; II, 198; XXXIV, 70/. Вывести эти даты одну из другой можно только с допущением того, что первоначальна запись была датирована 6594 мартовским годом (03.1086 г. -- 02.1087 г.) и святочно-юлианским обозначением "в неделю по Введению во храм Пресвятой Владычицы Богородицы, и Приснодевы Марии85, месяца ноября в 22-й день"; лучше всего эта дата сохранилась в Л., и это -- тот самый редкий случай, когда данный список передает. первоначальные хронологические элементы. Дальнейшая трансформация даты проходила по двум направлениям: в приложении к постмартовскому 6594г. (03.1087г. -- 02. 1088г.), когда день Введения во храм (21.11) сам приходился на воскресение, неделя после него получила юлианское выражение 28.11; в другой линии эволюции, произошло механическое соединение первоначальных мартовских элементов (22.11) с 6595 ультрамартовским номером года (этот вариант отразили Ип.-Хл., т.е. он был итоговым для Ипатьевского текста ПВЛ). Позже, при составлении 1-го или 2-го Владимиро-Суздальских сводов, постмартовская и смешанная мартовско-ультрамартовска даты вновь были объединены, причем, 6595 номер года был воспринят компилятором как мартовский, а приняв во внимание известие о "неделе", он перенес дату с 22.11 на 21.11, которое и было воскресением (такая дата в П.). Составитель Переяславо-Суздальского свода (протограф Р. и МАк.), знакомый с ттостмартовс-кой и владимирской датами, предпочел все же первую из них, так как в 6595 мартовском году (номер он взял из Владимирского свода) неделя после Введения во храм (это показание было найдено им в "постмартовском" источнике) была не 21.11, а 28.11 (по ошибке, правда, вместе с юлианским числом из "постмартовского" источника был скопирован и номер года).

    Уточнить характеристику артефактов 6597 г. (6597-6598 гг. в Ип.- Хл.) ПВЛ нам помогают показания новгородских летописных памятников. Дело в том, что все они согласно друг с другом относят освящение Киево-Печерской церкви св. Богородицы и смерть митрополита Иоанна-"книжника", как и ПВЛ, к 6597 г.; поскольку в СПЛ эти известия сопровождаются уточнением "ищи в Киевьскомъ", мы подтверждаем еще раз их мартовскую принадлежность (о мартовском счете в киевском источнике свода 1448 г. см. выше) (табл. XIV)86. Однако в изложении дальнейших событий (путешествие Янки в Константинополь за новым митрополитом и ее возвращение с Иоанном-скопцом) новгородские летописи

    37

    заметно путаются. Так, в своде 1448 г. об этом сначала говорится в статье 6596 г. (с пометкой в СПЛ: "Ищи въ Киевьскомъ, се писано въ <лЪто 6590 и> 7 въ Киевьскомъ о Янке"), затем делается намек на смерть Иоанна-скопца в 6597 г., так как, придя на Русь в 6596 г., он "пребывъ до года... и умре", а после того в СПЛ вновь рассказывается о походе Янки и Византию в 6598 г. и смерти нового митрополита в 6599 г. Различные хронологические версии настолько запутали новгородских летописцев, что они допустили здесь ужасающие несуразности: так, по НЧЛ и СПЛ, Иоанн-скопец пришел на Русь еще за год до смерти своего предшественника, затем он приходил сюда вторично и, кроме того, дважды умирал; в младшем изводе НПЛ окончательно сбившийся летописец даже похоронил в 6597 г. вместо митрополита саму Янку Всеволодовну, чтобы затем "воскресить" ее в следующем же году /НПЛ, 18, 202; IV, 134-135; V, 148-149/. Все эти ошибки объяснялись тем, что в древнем протографе новгородских летописей были совмещены сразу три даты похода Янки в Константинополь и появления нового киевского митрополита (табл. XIV); ультрамартовская (6598 г., она восходила, скорее всего, к местной хронологической традиции), мартовская (6597 г., заимствована из южнорусского источника) и постмартовская (6596 г., о постмартовском времяисчислении в Новгороде см. 5.2)87. Все это подтверждает вывод о том, что расположение событий в 6597 г. Л., Р. и МАк. имело мартовский "рисунок", а изменения Ип.-Хл. были ультрамартовскими.

    Несколько хронологических слоев выделяются и в статье 6599 г. Подробный рассказ о перенесении мощей Феодосия на основании календарно-недельного показания ("мЪсяца августа въ 14 день, в день четвертъкъ"), сопровождаемого номером индикта ("индикта 14 лЪто" /I, 211; II, 203/)88, всегда трактовался как мартовский (03.1091 г. --02.1092 г.)89, но приводилось и вполне резонное соображение о том, что это показание может принадлежать и сентябрьскому году (09.1090 г. --08.1091 г.)90. Для уточнения вывода мы должны обратить внимание на то, что состыковка киево-печерского рассказа с последующими известиями статьи нарушает правильное расположение событий. Так, сразу вслед за ним сообщалось о солнечном затмении 21.05.1091 г.91, что тоже можно считать сентябрьско-мартовской датой, потом описывалось падение метеорита и землетрясение; эти три извести в ряде летописных памятников датированы 6596г., например, в НЧЛ-СПЛ /IV, 135; V, 148-149/ и в др.92, что, во-первых, подчеркивает искусственность их соединения с киево-печерским рассказом, а, во-вторых, заставляет считать их датировку в ПВЛ мартовской, так как в сравнении с ней 6596 г. представляется византийско-болгарским. Таким образом, основа этой статьи (повествование о перезахоронении мощей Феодосия) являлась, скорее всего, сентябрьской, подвергнувшейся затем "мартовскому"редактированию.

    * * *

    Итак, расположение хронологических слоев в средней части ПВЛ (6562-6614 гг.) выявляет довольно сложную картину формирования ее датирующих показаний. Несомненно, что древнейшую основу этой части летописи представляло константинопольское сентябрьское времяисчисление (табл. XV-1), которое во всех случаях совмещени с другими системами имеет следы поздней переработки (6562, 6564-6570, 6574-6575, 6580, 6599, 6603, 6609-6610, 6613 гг.), но ни разу не перекрывает другие хронологические слои. Большинство сентябрьских статей (исключение -- 6562, 6575, 6582, 6599 гг.) представляли собой краткие и малоинформативные погодные записи, весьма редко сопровождаемые календарными датами.

    Обращает на себя внимание довольно большой пробел в сентябрьском слое (6583-6598 гг.), который, видимо, указывает на различные этапы проникновени артефактов этой системы в текст ПВЛ. Интересно, что нижняя граница этого пробела совпадает с датой составления Кнево-Печерского летописного свода (1073-1075 гг.), выделенного в составе ПВЛ сравнительно-текстологическими методами93. Учитывая то, что подробный рассказ 6582 г. имел очевидное киево-печерское происхождение и, кроме того, обладал несомненными сентябрьскими признаками, мы можем вполне уверенно считать, что сентябрьский "скелет" 6562-6582 гг. ПВЛ первоначально был сформирован в Киево-Печерском своде середины 70-х гг. XI в. Правда, первая же статья после пробела (6599 г.) характеризуется точно так же: это - подробное повествование, записанное в Киево-Печерском монастыре очевидцем событий ("скажю не слухомъ бо слышавъ, но самъ о семь началникъ" /I, 209-210; II, 201/), использовавшим сентябрьский счет, но характер артефактов этой статьи несколько отличаетс от особенностей датирования 6562-6582 гг. (см. подробней 5.1). Разновременность попадания в ПВЛ двух групп сентябрьских артефактов подчеркивается еще и тем, что первая из них дошла до нас: в древней "ультрамартовской" обработке ("сквозной" ультрамартовский слой лровсеволодовского содержания, не относящийс к редакции ПВЛ 1116 г., мы пока не учитываем), тогда как вторая была включена в состав мартовско-ультрамартовского слоя (времяисчисление игумена Сильвестра) и Ипатьевского постмартовского пласта.

    Сентябрьское времяисчисление Киево-Печерского свода середины 70-х гг. XI в. подверглось затем "ультрамартовскому" редактированию (табл. XV-3). Несомненно, что летописец, редактировавший киевский источник и считавший время константинопольскими ультрамартовскими годами, имел в своем распоряжении, как минимум, еще два письменных памятника. Первым их них была летопись с византийско-болгарской годичной сеткой: во всех случаях, когда такие артефакты фиксируются в ПВЛ (табл. XV-2), они либо прошли через "ультрамартовское" редактирование (6583 г.), либо использовались редактором для переделки киевских сентябрьских показаний (6575, 6610-6611 гг.). Другим его источником были не разбитые на годы ("слитные") записи просвятославовской ориентации, богато снабженные такими датировками, как "в си же времена", "пред сим же временем", "посем" и относительными показаниями (6572 г. -- "за 7 дний", "за 40 дний", "дний 20"; 6579 г. -- "на пятое лЪто"; 6583 г. -- "на третьее лЪто" и пр.). Отличительными чертами редакторской работы

    38


    летописца, приверженного ультрамартовскому счету, были святочно-юлианские датировки (в 6575 г. день 15.09 он вычислил по его связи с праздником Воздвижения; в 6583 г. первоначальную пасхально-юлианскую дату "византийско-болгарского" источника он приспособил к святцам; в 6605 г. есть прямая ссылка "на святокъ"), особая форма записи юлианских дат (6575 г. -- "въ 15 день сентября", "въ 1 день ноября"; 6605 г. -- "въ 4 ноямьбря", "въ 5-й ноямьбря") и употребление индиктов (6582 г.).

    В древнем ультрамартовском слое также отмечается пробел (6592-6601 гг.), который указывает на два различных этапа его формирования: первоначально он сложился в каком-то летописном своде середины 80-х гг. XI в., объединившим Киево-Печерский летописный свод середины 70-х гг. XI в., летопись с византийско-болгарским счетом и летописные записи Святославичей; дальнейшее его формирование происходило уже в произведении летописца Василия, которое появилось не ранее 90-х гг. XI в. и не позднее 1113г. Несомненно, что и Василием осуществлялось смешение текстов нескольких источников: так, например, в статьях 6609-6610 гг. мы наблюдаем, как сентябрьский летописный сюжет о князе Ярославе Ярополчиче был переделян в ультрамартовский с использованием антиохийских (смерть Всеслава, постройка св. Богородицы в Смоленске) и византийско-болгарского (солнечное затмение) известий, также модифицированных под правила ультрамартовского счета. Несмотря на то, что отмечается четкое разграничение древних ультрамартовских артефактов в тексте ПВЛ, как минимум, на две группы (6574-6591 гг. и 6602-6615 гг.), имеются вполне убедительные аргументы в пользу их отнесения к единому хронологическому и текстовому слою (см. 5.3,4).

    Древние мартовские элементы ПВЛ (табл. XV-4) использовались, как мы уже выяснили, игуменом Киево-Выдубицкого монастыря св. Михаила Сильвестром, составителем редакции ПВЛ 1116 г. Именно поэтому мы с полным основанием можем считать их проявлением выдубицкой времяисчислительной системы; не случайно, первое употребление мартовских элементов в ПВЛ, сопровождающее записи очевидцев событий (6584- 6586 гг.), примерно совпадает со временем основания этого монастыря (1067-1068 гг.). Кроме старинных мартовских записей своей обители Сильвестр использовал также летописное сочинение Васили (это фиксируется в виде включения и обработки древних ультрамартовских известий в мартовских статьях 6584, 6586, 6604, 6608 и 6615 гг.), сентябрьские летописные записи конца XI - начала XII в. (они проявились в "мартовской" обработке в 6599, 6603 и 6613 гг.) и источник с антиохийским летосчислением (6611 г.).

    Обращает на себя внимание отсутствие какой-либо границы в расположении хронологических слоев ПВЛ в начале 90-х гг. XI в., которую можно было бы связать с Начальным киевским летописным сводом. По всей видимости, этот факт не случаен и может быть использован для корректировки текстологических выводов. В летописных известиях 80 - начала 90-х гг. XI в. безусловно преобладают древние мартовские хронологические артефакты, которые как бы "закрывают" пробел в древнем ультрамартовском слое (табл. XV-3, 4), но сами они следуют почти непрерывной чередой от 6591 г. до 6605 г., что не позволяет отнести их к Начальному своду. В связи с этим уместно вспомнить о том, что предположение А.А.Шахматова о существовании Начального свода (точнее, о наличии особого этапа начала 90-х гг. XI в. в русском летописании) в последние годы подвергаетс сомнению94; историко-хронологические выводы свидетельствуют в пользу того, что этот этап следует датировать либо серединой 80-х гг. XI столетия, либо началом XII в. Такое утверждение совсем не отрицает текстологических доказательств А.А. Шахматова в пользу выделения Начального свода, оно лишь заставляет относить их к иным этапам развития летописания XI -- начала XII в.

    Постмартовский хронологический слой (табл. XV-6) первоначально формировался, очевидно, независимо от той линии эволюции летописного текста, что завершилась созданием свода игумена Сильвестра. Время его формирования -- не позднее 1124 г. (см. главу 1). Древней его основой были сентябрьские хронологические элементы, часть которых позже, при соединении "постмартовского" источника со сводом Сильвестра, вошла в текст ПВЛ в своем первоначальном виде (краткие погодные записи 6606 и 6607 гг.). Объединение этих двух источников выразилось, во-первых, в продолжении сочинения выдубицкого игумена-постмартовскими известиями (6619-6625 гг.) и, во-вторых, в редактировании древних артефактов (6583, 6585, 6586, 6605, 6608, 6609, 6615-6618 гг.) или во внесении дополнительных известий (6601, 6602, 6612, 6614 гг.). Соединение свода 1116 г. с "постмартовским" источником было одним из начальных, если не самым ранним этапом в создании Ипатьевской редакции ПВЛ.

    Внесение поздних мартовских хронологических элементов (табл. XV-7) было сделано, как уже отмечалось, примерно в 1122-1123 гг. (см. главу 1) и выразилось в механическом включении дополнительных известий в постмартовский текст "раннеипатьевского" образца, т.е. в текст "постмартовской" обработки свода 1116г. В литературе уже высказывалось вполне обоснованное мнение о том, что Сильвестр и после 1116г. обращался к работе над ПВЛ95; в таком случае, вполне логичным будет предположение о том, что повторное внесение в летопись мартовских элементов было связано с периодом переяславского епископства Сильвестра. Вполне понятным тогда становится и появление поздних ультрамартовских дополнений провсеволодовской ориентации (табл. XV-8), познакомиться с которыми переяславский епископ Сильвестр мог из княжеского летописца Всеволодовичей, созданного в их официальной резиденции в Переяславле-Русском.

    39

    ГЛАВА 3

    ИСТОРИКО-ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА НАЧАЛЬНОЙ ЧАСТИ "ПОВЕСТИ ВРЕМЕННЫХ ЛЕТ" (6360-6561 гг.)

    Летописная статья 6615 г. была пограничной в совмещении двух хронологических "рисунков" ПВЛ ("доипатьевского" и Ипатьевского), поэтому наше предыдущее исследование направлялось от этого ориентира по двум путям -- к окончанию и в глубь текста источника. Изучая начальную часть ПВЛ, мы должны несколько изменить ход исследовательских операций и отказаться от последовательного отслоения хронологических пластов в направлении сверху вниз (от более молодых к более древним) . Дело в том, что здесь, в статьях 6360-6561 гг., мы имеем дело не с первоначальными или близкими к ним историческими записями, а с их позднейшим редакционным изложением, существенно исказившим их форму и содержание. Первоначальные хронологические образы и факты, принадлежавшие компутистам конца X - первой половины XI в., прошли неоднократное преломление через сознание летописцев иной эпохи, эпохи создания ПВЛ, были включены в состав тех хронологических слоев, что мы уже описали ранее и только после этого приобрели форму известных нам артефактов; именно поэтому датировки начальной части ПВЛ неконкретны и маловыразительны, а если они и сопровождаютс какими-либо деталями, то они, как правило, были вставлены в текст позднейшими летописцами. Понятно, что в такой ситуации главным содержанием исследовани должна быть предварительная идентификация артефактов 6360-6561 гг. с одним из известных уже нам хронологических слоев и лишь затем выявление их древней основы. Такую работу невозможно проделать без предварительного исследовани самой первой погодной статьи ПВЛ (6360 г.), которая была хронологическим перечнем или, иначе, хронологической таблицей-оглавлением и в соответствии с которой строилось последующее летописное повествование.


    3.1. СОСТАВ ХРОНОЛОГИЧЕСКОГО ПЕРЕЧНЯ (СТАТЬЯ 6360 Г.)

    Начальная датировка ПВЛ ("въ лЪто 6360, индикта 15, наченшю Михаилу царствовати, нача ся прозывати Руска земля" /I, 17; II, 12/) уже много раз становилась объектом историко-хронологических исследований, но, тем не менее, ни в одном случае не получила более-менее приемлемого объяснения. Сложности в ее расшифровке действительно кажутся неразрешимыми: формально 6360 номер года представляется антиохийским, потому что рядом с ним в тексте присутствует уточнение о том, что от Р.Х. "до Михаила сего" прошло 860 лет, а также потому, что расчет лет от Адама до того же Михаила основывалс русским летописцем на показаниях славянского перевода ЛВ, где применялась именно эта эра; фактически же византийский император Михаил III начал править совместно со своей матерью в 842 г., а единолично -- в 856 г.1, что никак не согласуется с летописной датой. В недоумение вводит и 15 номер индикта (09.851 г. - 08.852 г.), который мог бы сопутствовать 6360 константинопольскому, но никак не антиохийскому году. Мнение большинства исследователей сводилось к тому, что на древнерусского летописца в данном случае повлияли ошибки византийских источников, усугубленные к тому же его неумелыми попытками их согласования и дефектами перевода; такой вывод допускал многозначность трактовки начальной даты ПВЛ и не позволял реконструировать конкретную механику ее появления2. Имела своих сторонников и идея о том, что 6360 антиохийский год подразумевал не начало правления Михаила, а случившийс в годы его царствования поход русских на Константинополь (860 г.)3; такая точка зрения не только не объясняла перечисленных ранее несуразностей, но и прямо противоречила летописному тексту ("въ лЪто 6360,... наченшю Михаилу царствовати", "въ лЪто 6374, иде Асколдъ и Диръ на греки и прииде въ 14 лЪто Михаила царя" /I, 17, 21; II, 12, 15/4.

    Очевидно, что ключом к расшифровке этой даты является текст ЛВ, положенный в основу ее расчета. В ПВЛ приводились лишь краткие и весьма искаженные выдержки из сочинения патриарха Никифора, не позволяющие судить о том, как именно оно было использовано русским летописцем, поэтому мы обратимс к более подробному и исправному его тексту, помещенному в Новгородской Кормчей (1280 г.)5. Здесь ЛВ соединен с Суздальской (Владимиро-Ростовской) летописью, возникшей в 1278-1280 гг.6, которая в начальной своей части содержала текст ПВЛ второй сильвестровской редакции (1122-1123 гг.)7. Какой-то неизвестный нам "книжник" (суздальский почитатель византийской литературы или составитель Новгородской Кормчей?) в 1278-1280 гг. заметил, что перевод Никифорова "Хронографикона" не только совпадал с начальными хронологическими расчетами ПВЛ из Владимиро-Ростовской летописи, но и существенно их детализировал; поэтому он и соединил окончание одного источника с началом другого, заодно придав русским известиям краткую хронографическую форму.

    Итак, в том тексте ЛВ, что находился в руках одного из составителей ПВЛ, сроки правлений византийских монархов от Константина VI до Феофила были приведены, как и в ЛВ (список Новгородской Кормчей), с указанием лет, месяцев и даже дней ("Ирина, мати <Константина>, лЪт 5 и мЪсяца 2, и дни 2; Никифоръ лЪт 1 и мЪсяць 9..." и т.д. /ЛВ, 315/).Сучетом реальных сроков получалось, что от смерти Константина VI ("въ лЪто 6305,

    40


    а от Спаса нашего Бога лЪт 805") до воцарения Михаила и Феодоры прошло 37 лет, т.е. последнее событие должно было датироваться 6342 антиохийским годом (842 г.), как это и было на самом деле. Однако русский летописец XI в. считал иначе: обратив внимание на то, что дальше в перечне ЛВ не указаны месяцы и дни ("Михаилъ, сынъ его [т.е. Феофила. -- С.Ц.], съ Феодорою, матерью его, и съ Феклою, сестрою его, лЪт 14; Михаилъ лЪт 12" /ЛВ, 315/)8, он округлил до целых лет и все предыдущие показания, причем в сторону их увеличения: так, 5 лет, 2 месяца и 2 дня правлени Ирины превратились в 6 лет, год и 9 месяцев Никифора --в 2 года, 2 месяца Ставракия -- в год и т.д. В этом случае выходило, что между Константином VI и Михаилом III прошел 41 год, что в приложении к указанной ранее дате убийства Константина давало 6346 г. от С.М. и 846 от Р.Х. Желая далее определить время единоличного воцарения Михаила, к этим ориентирам русский компутист приплюсовал еще 14 лет его дуумвирата с Феодорой и получил таким образом 6360 г. от С.М. и 860 г. от Р.Х., хотя в действительности он должен был выйти на 6356 (856) г.

    В связи с антиохийской эрой было сделано и индиктовое уточнение к дате 6360 г. Здесь предварительно необходимо отметить, что в списках более ранней ("доипатьевской") версии ПВЛ заимствование из ЛВ исправнее всего передаетс в МАк.9, что вполне согласуется с нашими предыдущими утверждениями об относительной архаичности летописного текста в Р.-МАк. (см. 1.1, 2.1). Это обстоятельство важно потому, что МАк., отличаясь от всех других списков нашего источника, к 6360 г. добавляет не 15, а 8 номер индикта /I, 17-29/. Очевидно, что это показание -- первичное, так как соответствует только что описанным расчетам летописца: 8 индикт частично приходился на 860 г. от Р.Х.

    Все сказанное приводит к выводу о том, что начальная дата ПВЛ впервые была высчитана летописцем, использовавшим антиохийское счисление и опиравшимс в своих расчетах на славяно-русский перевод ЛВ. Работа этого "благочисленника" предшествовала составлению свода Василия (90-е гг. XI в. -- 1113г.), так как антиохийский хронологический слой в ПВЛ предшествовал древней ультрамартовской прослойке (см. главу 2). По всей видимости, Василий без изменений переписал из своего "антиохийского" источника дату 6360 г. (так же, без изменений он переписал, например, и антио-хийскую дату смерти Всеслава в 6609 г.), но позднейший редактор летописного текста, Сильвестр, принявший этот год за мартовский константинопольский, высчитал для него 15 индикт. Силъвес-тровска корректировка была сделана, видимо, лишь при составлении переяславской редакции ПВЛ 1122-1123 гг., в связи с чем в МАк., лучше сохранившем киево-выдубицкую редакцию 1116г., осталось неизменным первоначальное индиктовое обозначение.

    Не меньше сложностей возникло у исследователей и в связи с характеристикой хронологического перечня русских княжений, помещенного вслед за датой 6360 г. /I, 17-18; II, 13/. Еще в XIX в. была отмечена его текстологическа неоднородность и несоответствие датам летописных статей10. Все попытки как-либо объяснить это несоответствие заканчивались неудачей и только тогда, когда перечень стал изучаться в связи с. различными текстовыми и хронологическими слоями основного содержания летописи, были найдены нити, составляющие этот "клубок" хронологических показаний11. Распутывать его следует не с начала, а с конца, отслаивая один за другим пласты артефактов и выявляя степень их влияния на искажение первоначальных ориентиров; попутно требуется сопоставление показаний перечня с датами летописных статей, при этом только не следует ожидать в каждом случае безоговорочного совпадения датировок этих двух частей ПВЛ.

    Итак, окончание перечня было ориентировано на смерть князя Святополка Изяславича ("а от смерти Ярославли до смерти Святополчи лЪтъ 60"; Святополк умер 16.04.1114 г., см. 1.3), из чего ясно, что последними редакторами перечня были либо Василий, трудившийся над летописью не позже 1116 г., Либо Сильвестр, составитель редакций 1116 г. и 1122-1123 гг., либо летописец, применявший постмартовское счисление и трудившийся в начале 20-х гг. XII в., либо, наконец, редактор последней четверти 20-х гг. XII в. Судя по всему, мы не можем принимать в расчет двух последних "претендентов", а также работу Сильвестра в 20-е гг., так как все эти этапы формировани текста ПВЛ были связаны уже с ипатьевским его видом, а, как известно, в оригинальном Ипатьевском тексте перечень заканчивался не смертью Святополка, а дополнительным известием о четырех годах княжения Владимира Мономаха в Киеве (1114-1117 гг.)12. Василий и киево-выдубицкий игумен Сильвестр, как мы знаем (см. 2.3), оба были знакомы с. сентябрьской датой смерти Ярослава Мудрого ("в лЪто 6562, ... в суботу 1 поста святаго Феодора"), следовательно и тот, и другой могли сориентировать на нее смерть Святополка, но у Василия тогда бы должен был получиться интервал в 61 год, так как, по его представлениям, Святополк умер в 6623 ультрамартовском году (почему в данном случае не допускается возможность применения "включающего" счета, станет ясно чуть позже). Таким образом выходит, что завершающую точку в перечне ПВЛ поставил игумен Киево-Выдубицкого монастыря св. Михаила Сильвестр в 1116г. (6622 мартовский год -6562 г. = 60 лет).

    Ближайшая к сильвестровской записи фраза ("тЪмже от смерти Святославли до смерти Ярославли лЪт 85") обобщала средний текстовый слой перечня, так как под "тЪмже" имелась в виду сумма лет княжений от Ярополка Святославича ("а Ярополкъ княжи лЪт 8, а Володимеръ княжи лЪт 37, а Ярославъ княжи лЪт 40"), что действительно составляло 85 лет (8 + 37 + 40), причем, ясно, что здесь не использовался "включающий" счет, так как тогда бы сумма была иной. Оба варианта расчета выводят нас на 6477 г. как дату смерти Святослава Игоревича (6562 г. - 85 лет = 6477 г.; 6562 г. -- 40 лет -37 лет - 8 лет = 6477 г.). Очевидно, что эта часть перечня уже не могла принадлежать Сильвестру, так как в летописи смерть Святослава отнесена к 6480 мартовскому году (см. 3.2), а Сильвестр считал время как раз мартовскими годами13.

    Нетрудно заметить, что и промежуточные этапы 85-летнего перечня не соответствуют летописным показаниям: так, по перечню, смерть Владимира выпадает на 6522 г., тогда как в летописи -- 6523 г. (так и в ЛВ), а смерть Ярополка -- на 6485 и

    41

    6488 гг. соответственно. Как выяснится позже (см. 3.2, 3), даты перечн (6477, 6485 и 6522 гг.) соответствовали более первоначальному виду летописного текста, измененному затем редакторскими вставками. Другими словами, в этом слое перечня два его первых показания (смерть Святослава в 6477 г. и 8 лет княжения Ярополка с 6477 по 6485 гг.), разнившиеся тремя единицами с внесенными позже Сильвестром константинопольскими датами (6480 и 6488 гг.), подразумевали византийско-болгарские датировки; однако конечное его показание (40 лет княжения Ярослава с 6522 по 6562 гг.) имело в виду уже константинопольское летосчисление. Сочетание византийско-болгарских и константинопольских артефактов мы отмечали ранее у летописца Василия, следовательно, ему и принадлежало авторство этой части перечня, а также относительно первоначальное ("досильвестровское") расположение названных событий в летописных статьях.

    Начальный слой перечня, оформленный в типичной относительной форме ("а от перваго лЪта Олгова ... до перваго лЪта Игорева лЪт 31" и т.д.), также расходится с летописными датировками: так, начало княжения Святослава по перечню приходилось на 6450 г., а в летописи -- на 6454 г. (точнее, 6553 г., так как граница 6553 и 6554 гг. выделена искусственно), начало княжени Игоря -- на 6417 и 6421 (точнее 6420) гг. соответственно14, начало княжения Олега -- на 6386 и 6387 гг. А. Г. Кузьмин совершенно верно установил, что относительный ряд древнейшего слоя перечня исходил из правильной антиохийской даты начала правления Михаила III 6356(856) г. (точнее, 6357 г., так как в этом слое очевидно использование "включающего" счета)15. Это древнейшее хронологическое показание, основанное, видимо, на материалах переводного греческого сочинения типа ЛВ и возникшее еще до появления летописной даты 6360 г., дало первоначальный ориентир летописцу, приверженцу византийско-болгарского времяисчисления. К этой дате он привязал в погодном порядке относительные показания о русских княжениях, позаимствованные из какого-то источника, описывавшего события от Рюрика до Ярополка (или до Владимира) и не имевшего годичной сетки16; естественно, что в руках этого компутиста итоговые расчеты приобрели византийско-болгарскую "окраску", однако позже Василием были внесены сюда искаженные антиохийские артефакты (дата 6360 г. и др.), а еще позже, благодаря Сильвестру, даты летописного текста приняли "константинопольский" вид и стали расходиться с интервалами архаичного перечня на три-четыре годичных показания (см. подробнее 3.2, 3).

    Итак, мы установили, что древнейший слой перечня (интервалы от Михаила III до Владимира Святославича) и первоначальное расположение событий этого периода по ячейкам годичной сетки летописи были сделаны автором, считавшим годы по византийско-болгарской эре (от С.М. до Р.Х. 5505 лет); его опорными хронологическими ориентирами являлись материалы хронографической литературы с антиохийским счетом лет (5500 лет) и русские исторические записи ("Сказание о русских князьях") с "династической" формой датирования (см. о ней 4.1). Летописец Василий, в принципе не меняя перечня, соединил его с константинопольским продолжением (до смерти Ярослава), а также предварил его ошибочной антиохийской датой начала Русской земли, высчитанной по показаниям ЛВ (может быть, тогда же в перечень и были вставлены даты событий библейской и всемирной истории от С.М. до Михаила III). Сильвестр завершил формирование перечня обобщающим константинопольским расчетом (от смерти Ярослава до смерти Святополка), а также переделал под мартовскую схему годичную шкалу ПВЛ.

    3.2. ХРОНОЛОГИЧЕСКИЕ СЛОИ В ЛЕТОПИСНЫХ СТАТЬЯХ 6360-6480 ГГ.

    В этой части летописного текста мы можем отметить совмещение следующих хронологических слоев: первый -- слой языческого относительного ("династического") времяисчисления слитно со вторым (византийско-болгарский) слоем; третий --более поздний антиохийский слой; четвертый --мартовский константинопольский слой с фрагментарным включением постмартовских элементов. В различных статьях этого 120-летнего отрезка текста хронологические напластования проявляютс с разной интенсивностью, что позволяет нам выделить три стратиграфические зоны (6360-6421 гг., 6422-6471 гг. и 6472--6480 гг.) и рассматривать каждую из них в отдельности.

    Первоначальная годичная сетка ПВЛ, как уже выяснилось, была основана на правильной дате воцарения византийского императора Михаила III (856 г.). На примере статей 6360-6421 гг. отчетливо видно, что хронологический остов летописи представляли датировки, позаимствованные древнерусским летописцем из источника типа "Историкии за Бога вкратце" (сочинение конца IX - начала X в. в древнерусском сборнике XII-XIII вв.)17; они исчислялись годами особой болгарской эры, согласно которой от С.М. до Р.Х. прошло 5505 лет, но с 660 г. после Р.Х. счет лет велся не солнечными, а более короткими лунными годами. Древнейший составитель ПВЛ, конечно же, не вникал в столь сложные нюансы хронологии болгарского хронографического сочинения, он просто-напросто использовал ее для соединения с известиями "Сказания о русских князьях", где не было абсолютной годичной шкалы; при этом он был уверен в том, что имеет дело с солнечными юлианскими годами византийско-болгарской эры.

    Как убедительно доказал В.Н.Златарский, именно из болгарского источника попали в ПВЛ две лунные даты: крещение Болгарии в 6377 г. (865-866 гг.) и второе преложение книг на славянский язык в 6406 г. (894-895 гг.)18. Выясняется, однако, что этот хронологический слой сохранился и в других известиях начальной части ПВЛ, в том

    42


    числе и в тех, что попали в летопись из "Сказания,..".

    Первым из них был сюжет о призвании варягов. Еще А. А. Шахматов высказал предположение о том, что русский летописец целенаправленно стремился синхронизировать его с правлением Михаила III, но при этом ученый почему-то считал, что приход Рюрика на Русь был приурочен к смерти императора19; тогда бы следовало признать, что составитель летописи несомненно знал о том, что призвание состоялось в год гибели базилевса, но это весьма сомнительно. Основания для синхронизации в данном случае были совершенно иными, о них, кстати, нам поведал сам "началник" ПВЛ: "Наченшю Михаилу царствовати, мача ся прозывати Руска земля; о семъ бо увЪдахомъ, яко при семь цари приходиша Русь на Царьгородъ, якоже пишется в лЪтописаньи гдечьстЪмь" /I,17; II, 12/; в синхронизации времени существования двух держав (империи последнего Аморита и варяго-русского княжества Рюрика) заключалась глубока идея соединения отечественной истории с историей всемирной. Именно поэтому начало варяжского сюжета из "Сказания. . . " и было отнесено летописцем к 6367 г., так как другой источник, болгарский, воцарение Михаила датировал как раз подобным лунным годом (по методике расчета этих лет, разработанной В.Н. Златарским:

    862 - ( 6367 - 5505 - 660)/33 = 856-857 гг.).

    Следы этого древнего расчета донесли до нас многие летописные памятники, в которых 6367 г. представляет собой границу, отделяющую "слитное" изложение событий от погодного повествования20.

    Нападение русских на Константинополь в годы правления Михаила тот же болгарский источник относил к 6370 г. :

    865 - (6370 - 5505 - 660)/33 = 859-860 гг.,

    поэтому русский летописец разорвал сюжет о призвании варягов на две годичные статьи (6367 и 6370 гг.), для правдоподобности сопроводив этот разрыв словами "по дву же лЪту", но сделал это очень неудачно, оставив сведения о двух прошедших годах в статье 6367 г.21; инициаторами набега на византийскую столицу он решил сделать не Рюрика, пребывавшего далеко на севере, а его "мужей" Аскольда и Дира, которые, как говорилось в "Сказании...", ушли из Новгородской земли в Киев и, следовательно, по мысли летописца, находились вблизи византийских границ22.

    Смерть Рюрика и вокняжение Олега в Киеве в 6390 г. также входили в первоначальный погодный текст ПВЛ. Трудно подозревать древнеболгарсккх хронистов в знании архаичной русской генеалогии, поэтому остается только предполагать, что основанием расчета этой даты было сведение "Сказания..." о 22 годах княжени Рюрика на Руси, и эту цифру летописец приложил к болгарской датировке 6367 г. Именно такой интервал и показывает Тв. /XV, 11 /, правда, не от Рюрика, а от Михаила до Олега, что, впрочем, было одно и то же, так как начало русской державы здесь отнесено к 6367 г. В этом случае ясно, что интервал перечня ПВЛ в 29 лет между Миздаилом и Олегом являлся редакционным исправлением Василия, который перенес воцарение императора с 6367 г. на 6360 г.

    К этому же слою относится и дата шествия угров мимо Киева (6406г.). Болгарский автор не мог не знать того, что нападение угров на Болгарию произошло через год после второго преложения книг; русский "книжник", познакомившись с этим сообщением, а также узнав из "Сказания..." о шествии кочевников на запад через Русскую землю, вполне здраво рассудил, что под Киевом они появились на год раньше вторжения в Болгарию.

    Примерно так же были определены даты похода Олега на Константинополь и его последующей смерти. Легендарный характер этих известий указывает на то, что их содержательная основа восходит к "Сказанию...", но дата 6415 г. -- болгарская лунная. Ее традиционная редукция (907 г.) не вызывает доверия, так как византийские источники не указывают никакого нападени русских в этом году, но зато упоминают о вторжении в 904 г.23, что и соответствует 6415 лунному году:

    910- (6415- 5505 - 660)/33=903-904 гг.

    Итак, мы выяснили, что в первоначальном хронологическом "рисунке" ПВЛ при описании княжений Рюрика и Олега совмещались болгарский лунный пласт, воспринимаемый русским летописцем как солнечный, и древнерусский слой относительных датировок. Этот "рисунок" не был в полном смысле погодным, так как в нем указывались лишь разрозненные хронологические вехи (6367 г. --начало Русской земли, 6370 г. -- поход на Константинополь Аскольда и Дира, 6377 г. -- крещение Болгарии, 6390 г. -- смерть Рюрика и вокняжение Олега, 6406 г. -- шествие угров и преложе-ние книг, 6415 г. -- поход и смерть Олега), вокруг которых группировались все остальные известия. Совершенно очевидно, что большинство этих искусственно полученных датировок являются далекими от реальной исторической хронологии: так, например, имеется ряд соображений в пользу того, что Олег был современником императора Романа Лака-пина, а Игорь не мог родиться при жизни Рюрика, если княжение последнего относить к середине IX в."

    Появление в этой части текста ПВЛ третьего хронологического слоя не способствовало восстановлению истины, но привело все же к "раздробле-нию"цельных частей текста, что еще более приблизило его к типичной летописной форме и создавало видимость достоверного погодного описания. Этот слой был внесен рукой летописца Василия. Следуя за антиохийской хронологией одного из своих источников, он, во-первых, перенес начало правления Михаила с 6367 г. на 6360 г. (см. 3.1). Затем он поместил в летопись антиохийскую дату крещени Болгарии (6366 г.), что привело к дублировке этого известия (6366 г. и 6377 болгарский лунный год)25. Наконец, тот же источник побудил Василия перенести поход Аскольда и Дира на Царьград с 6370 г. на 6374 г. В самом же "антиохийском" источнике

    43

    эта явно ошибочная дата появилась так: вычислив по показаниям ЛВ первый год самостоятельного правления Михаила (6360 г.; см. 3.1), предшественник Василия в дальнейших расчетах перепутал его с годом совместного воцарени Михаила и Феодоры и поэтому вторично приплюсовал к нему 14 лет, которые, как свидетельствовал ЛВ, прошли от начала дуумвирата до свержения Феодоры. Таким образом, "начальным" годом Михаила стал 6374 г., и именно к нему было отнесено нашествие русских на столицу империи, так как из греческих источников было известно, что "при семь цари приходиша Русь на Царьгородъ". Василий, вставивший эти даты в текст ПВЛ, весьма наглядно показал, что они были связаны друг с другом и попали в летопись на одном и том же этапе формирования ее текста ("въ лЪто 6360, ... наченшю Михаилу царствовати", "въ лЪто 6374, иде Асколдъ и Диръ на греки и прииде въ 14 лЪто Михаила царя" /I, 17, 21; II, 12, 15/26.

    Окончательный вид хронология статей 6360-6421 гг. получила под пером летописца, знакомого с индиктовыми константинопольскими датировками ХГА и русско-византийскими договорами, в котором мы вполне обоснованно предполагаем Сильвестра (см. 3.1). Именно он внес в текст ПВЛ группу константинопольских датировок, соответствующих показаниям ХГА: воцарение императора Васили Македонянина -- 6376г. (24.09.867 г.), воцарение Льва Философа -- 6395г. (1.09.886 г.), появление кометы -- 6419 (912) г.27, воцарение Константина Багрянородного -- 6421 г. (7.06.913 г.). Первые две из этих дат имеют не мартовскую, а несвойственную для расчетов Сильвестра сентябрьскую "окраску", но это объясняется, видимо, тем, что киево-выдубицкий игумен не совсем точно размещал в пределах своих мартовских годов от С.М. индиктовые показания Амартола (об этой особенности в хронологических компиляциях Сильвестра см. 5.1).

    Вводя в летопись константинопольские даты, Сильвестр одновременно подстраивал под них "спрессованные" участки текста, добиваясь их максимального "дробления" на "маловременные" отрезки в форме погодных статей. "Дробление" известий по годам осуществлялось так: если вокняжение Олега в Киеве было в 6390 г., то описанный вслед за тем его поход на древлян летописец отнес к 6391 г., на северян -- к 6392 г., а на радимичей -- к 6393 г., связывая тем самым незаполненный годичными датами промежуток между вокняжением Олега (6390 г.) и воцарением Льва (6395 г.). Более архаичный вариант текста сохранилс в Тр., где все походы Олега отнесены к 6389 г., а затем сразу следует "пустой" 6393 г. /Тр., 59-61/ и в Уст., где три похода приводятс "слитно" в 6391 г. /XXXVII, 18, 57/.

    В тех случаях, когда источники сильвестровской компиляции противоречили друг другу, сводчик пускался в самостоятельные хронологические изыскания, что, однако, приводило к появлению грубых ошибок. Так, из архаичного летописного текста Сильвестр узнал о появлении угров под Киевом в 6406 г., причем, в его представлении этот болгарский лунный год был константинопольским (03.898 г. -- 02.899 г.) и, следовательно, частично соответствовал второму индикту (09.898 г. --08.899 г.). Другой источник Сильвестра, продолжение ХГА, нападение угров на Болгарию относил к 13 индикту /ХГА, 530/. Посчитав, что разница между показаниями источников составляла четыре года (от 13-го года одного индиктиона до 2-го года следующего индиктиона), Сильвестр предпринял весьма оригинальную попытку их согласования: события 6406 г. он приравнял, к 13 индикту, после чего к этой дате приложил установленную ранее четырехлетнюю разницу и "выяснил" таким образом, что угры напали на Болгарию в 6410 г. (03.902 г. -- 02.903 г.), что, конечно же, было ошибкой.

    Кроме индиктовых показаний ХГА основу для внесения константинопольских элементов в текст ПВЛ представлял русско-византийский договор 6420 г. Как и все его содержание, хронологические атрибуты договора уже не раз привлекали внимание исследователей, причем, и тех, кто признавал его реальность, и тех, кто в ней сомневался28. В большинстве случаев мнение ученых сводилось к тому, что элементы датировки этого договора -- константинопольские сентябрьские, но никому не удавалось соответствующим образом объяснить сбивчивые показания списков ПВЛ, противоречившие константинопольской сентябрьской схеме счета: Р. -- "мЪсяца сентября 2, недЪли 8, в лЪто создания мира 6420"; в МАк., Ип. и Хл. также, только вместо восьмой недели указана пятнадцата (в Л. здесь механический пробел) /I, 37-15, "е"; II, 28/. Хронологическую сумятицу артефактов объясняет показание Тр., которое датирует договор второй неделей сентября и 15 индиктом /Тр., 71/; из этого следует, что в первоначальном русскоязычном тексте документа датировка выглядела примерно так: "Месяца сентября, во 2-ю неделю (воскресение), в 8-й день месяца, в лето создания мира 6420, индикта 15-го", что подразумевало 8.09.911 г., которое на самом деле было вторым воскресением сентября и относилось к 6420 сентябрьскому константинопольскому году и к 15 индикту (09.911г. -- 08.912 г.). Однако в сильвестровской редакции эта сентябрьска дата была включена, хотя и не совсем удачно, в мартовский контекст, так как следующие вслед за договором слова "и приспЪ осень" не были выделены в годовую границу; конечно, правильней бы было изменить дату договора на 6419 мартовский год (03.911 г. -- 02.912 г.), но выдубицкий летописец не решился, видимо, вносить исправления в текст официального документа, в связи с чем его дата получила ультрамартовский вид29.

    Предельно конкретная дата договора позволила Сильвестру произвести существенные изменения в хронологии редактируемого летописного текста. Как мы выяснили раньаш (см. 3.1), в первоначальном тексте ПВЛ смерть Олега приходилась примерно на 6415-6417 гг. и следовала за описанием похода русских на Константинополь в 6415 г. Сильвестр перенес ее на 6420 г., используя, вероятно, следующие рассуждения: поскольку русский князь умер после похода на греков, а договор также явился следствием нападения варваров на столицу империи, то и смерть Олега логичней было поместить после заключения мирного соглашения; дл правдоподобности эта перестановка была сопровождена редакторским примечанием о том, что после похода "на Грекы" Олег "пришедшу... Кыеву и пребывшю 4 лЪта, на пятое лЪто помяну конь" и т.д. / I, 38; II,28/.

    44


     Кроме того, в тексте договора Сильвестр обнаружил намек на более ранние дипломатические соглашения между двумя державами и поэтому выдержки из договора 6420 г. поместил сразу вслед за описанием похода 6415 г.30; опять же для придания исторической реальности этому изменению, из заголовка договора 6420 г. в кратком его варианте 6415 г. было изъято имя одного из императоров-.соправителей, Константина Багрянородного, который, как узнал Сильвестр из ХГА, начал править с 6421 г. Наконец, новая дата смерти Олега позволила летописцу высчитать, что "бысть всЪх лЪтъ княжениа его [Олега. -- С.Ц.] 33" /I, 39; II, 29/, что, правда, противоречило переписанному им же чуть ранее перечню ("а от первого лЪта Олгова... до перваго лЪта Игорева лЪт 31"), но совпадало с показаниями статей 6387-6420 гг. сильвестровскго свода.

    Несомненно, что оба источника формирования константинопольского сло в статьях 6360-6421 гг. ПВЛ (ХГА и русско-византийский договор) были использованы одним и тем же летописцем, но не на разных этапах формирования летописного текста, как считали некоторые исследователи (М.Х. Алешковский, А.Г. Кузьмин); об этом свидетельствует безошибочная хронологическая согласованность позаимствованных из них известий. Так, указание статьи 6395 г. на 26 лет царствования императоров Льва и Александра связано с известием 6421 г. о начале правления Константина, и вся эта информация основывалась на сведениях ХГА, но, как только что было сказано, на ту же самую дату воцарения Константина ориентировались и выдержки из договора 6420 г., помещенные в статью 6415 г.

    Трудно сказать, на каком этапе формирования текста ПВЛ в ее состав было включено "Сказание о первом преложении книг на славянский язык", которое вытеснило в статье 6406 г. первоначальное болгарское известие о втором преложении. Несомненно, что вносивший его в летопись редактор был приверженцем весеннего календарного стиля, так как март и октябрь отнес к одному году31. Здесь применялась "декадная" форма записи календарной даты ("до двудесяту и 6-ю день октября"), и это, как будто бы, заставляет увидеть руку редактора конца 20-х гг. XII в. (см. 1.4), но эта форма восходит, скорее всего, к раннему моравскому образцу сказания, так как она повторяется и в списке XII в. "Жития Мефодия", и в списках XV в. "Жития Кирилла"32.

    Перейдем теперь к рассмотрению статей 6422-6471 гг. Два древнейших хронологических слоя ("династический" и византийско-болгарский) не проявляются здесь так же отчетливо, как в предыдущей стратиграфической зоне. В.Н. Златарский, правда, усматривал в ряде известий первоначальный болгарский лунный пласт, скорректированный затем русским летописцем по индиктовым показаниям ХГА (6422 г. -- поход Симеона на Константинополь, 6423 г. -- приход печенегов и поход 'Симеона во Фракию, 6450г. - смерть Симеона, 6451 г. -- нападение угров на Византию)93, но ему тогда бы следовало признать, что сам болгарский источник имел двухслойную хронологию, поскольку все эти даты основывались на интервале в 5500, а не 5505 лет от С.М. до Р.Х. Как бы то ни было, очевидно только то, что окончательный вид все эти даты получили в руках Сильвестра, продолжавшего опираться на константинопольское летосчисление ХГА; это прослеживается и в ряде других известий (6428 г. -- воцарение Романа Лакапина, 6437 г. --нападение Симеона на Фракию и Македонию, причем, здесь ПВЛ повторила годичную ошибку ХГА, 6442 г. -- первое нападение угров на Византию)34.

    Таким образом, достоверно относить к древнейшему этапу сложения ПВЛ мы можем лишь статью 6449 г., где рассказывалось о походе Игоря на Византию и, судя по интервалу перечня, о его смерти (см. 3.1)35. Этот поход одинаково описан в ПВЛ, а также в младшем изводе НПЛ и в Уст., которые восходили к иной, нежели ПВЛ, хронологической обработке "Сказания о русских князьях"; однотипное описание свидетельствует о том, что уже в самом "Сказании..." присутствовали вставки из "Жития Василия Нового", с помощью которых автор восполнил недостаток знаний о военной экспедиции Игоря. Дата похода была определена первоначальным составителем ПВЛ, видимо, от 6415 г. (смерть Олега в начальном варианте летописи) с учетом информации "Сказания..." о 33 годах княжения Игоря (эта цифра есть в дренейшем слое перечня). В ХГА описано какое-то нападение русских в год 14 индикта /ХГА, 567-568/, что, вроде бы, совпадает с 6449 константинопольским годом (09.940 г. -- 08.941 г.), однако, утверждать соответствие летописной и хронографической дат и отсюда выводить их достоверность вряд ли возможно: во-первых, в представлении "началника" ПВЛ 6449 г. был не константинопольским, а византийс-ко-болгарским (944-945 гг.), а во-вторых, продолжатель Амартола имел в виду 14 год предшествующего индиктиона (09.925 г. -- 08.926 г.), так как в следующем 15 индикте он поместил смерть болгарского царя Симеона, которая произошла 27.05.927г.36

    В распоряжении Сильвестра имелся русско-византийский договор 6453 г., который послужил ему основой для такого же редакционного вмешательства в архаичный летописный текст, как и в случае с уже знакомым нам договором 6420 г. В сохранившихся списках ПВЛ не содержится каких-либо деталей, позволяющих определить хронологическую характеристику договора 6453 г., но в одном из источников В.Н. Татищева договор датировался так: "Лета 6453-го, индикта 4, апреля 20-го, в тре-тию седмицу по Пасхе"37. Все составные элементы этой даты, кроме индиктового обозначения, соответствуют 6453 сентябрьскому константинопольскому году (09.944 г. -- 08.945 г.). Зная о том, что Игорь умер после греческого похода, а также о том, что договор явилс следствием военного противостояния Руси и Византии, Сильвестр перенес смерть Игоря из 6449 г. (или 6450 г.) в 6453 г., разместил ее здесь вслед за текстом соглашения и постарался придать новой летописной статье мартовские признаки (слова "и приспЪ осень", открывывшие сюжет о злополучном походе Игоря на древлян, не начинали нового года). Заодно Сильвестр решил подтянуть сюда и военный поход, поместив выдержки из описания похода 6449 г. поближе к дате договора, в статью 6452 г., воспользовавшись выдумкой о желании русского князя отомстить за первую неудачу: "Игорь же, пришедъ [из похода 6449г. -- С.Ц.], нача совкупляти воЪ многи,...

    45

    вабя е на греки,' паки хотя пойти на ня" /I, 45; II, 34/38. Таким образом получилосъ, что два взаимосвязанных события 944 г. (нападение русских и последовавшее сразу вслед за ним заключение мира) в тексте ПВЛ оказались отделенными одно от другого четырьмя годами, так как первое было датировано 6449 византийско-болгарским годом, а второе --6453 константинопольским.

    Образовавшийся в результате такого редакти-рования промежуток (пустые годы 6450 и 6451 гг.) Сильвестр решил заполнить сведениями из ХГА, допустив нри этом грубую, но совсем не случайную ошибку. Поскольку дату "первого" похода Игоря (6499 г.) он воспринял, как константинопольскую, она, по его мнению, должна была соответствовать 14 индикту (09.940 г. -- 08.941 г.); обнаружив в тексте ХГА под 14 индиктом сведение о нападении русских (продолжатель Амартола имел в виду 6434 константинопольский год!), киевский летописец посчитал, что речь в обоих источниках идет о син-хронных событиях и поэтому в статью 6450 г. поместил смерть Симеона, которая в ХГА датирова-лась следующим 15 индиктом (т.е. 6435 годом от С.М.), а в статью 6451 г. -- нападение угров, греческим автором отнесенное к 1 индикту (6436 г.).

    Вернемся, однако, к договору 6453 г., поскольку с ним связано одно важное обстоятельство. Дело в том, что е этого года хронология ПВЛ становитс синхронной счету лет младшего извода НПЛ, тогда как ранее мы отмечаем в них проявление двух совершенно не зависимых друг от друга времяисчислительных "рисунков", каждый из которых по-своему и с разной интенсивностью "дробил" на годичные ячейки "слитные" известия "Сказания о русских князьях". Возникает предположение о том, что единообразие обеих линий датировок было обусловлено влиянием на них одного и того же хронологического слоя. Его характеристику раскрывает нам уже упоминавшаяся выше дата договора из "Истории российской" В.Н. Татищева.

    Содержавшийся в ней 4 номер индикта входит в протшюречие с ее прочими константинопольскими сентябрьскими элементами, так как он соответствует не 6453, а 6454 г. (09.945 г. -- 08.946г.). Ошибка или описка самого В.Н.Татищева в данном случае исключена, так как в примечании к дате он убедитсльно продемонстрировал свою осведомленность в правилах индиктового счета и, кроме того, вполне определенно намекнул на то, что цифра "4" не высчитывалась им самим, а была скопирована из текста какой-то неизвестной нам летописи39. И.И. Срезневский пробовал объяснить эту "ошибку" тем, что первоначально текст договора был переведен с греческого языка на глаголическую письменность /Срезневский, 5, прим./, но он же сам высказал глубокое сомнение и верности такого предположения40.

    Объяснением этому может быть признание постмартовского хронологического редактирования, так как в этом случае 6453 постмартовский год (03.946 г. -- 02.947 г.) будет частично совпадать с 4 индиктом. Как мы уже знаем (см. главы 1 и 2), летописное произведение с. постмартовской годич-ной шкалой возникло в начале 20-х гг. XII в. на основе более древней киевской летописи конца XI -начала XII в., которая и могла содержать в началь-ной своей части не разбитое на годы "Сказание о

    русских князьях", одной из немногих абсолютных дат которого был 6453 г., позаимствованный из вставленной в текст копии дипломатического документа. В яозднейшей новгородской трактовке начальные (до 6453 г.) материалы Киевского свода были совмещены с хронологией Хронографкческой Палеи41; другим путем они, через лосредство "раннеипатьевского" "постмартовского" свода, попали в состав переяславской редакции сочинения Сильвес-тра (1122-1123 гг.) и, таким образом, повлияли на становление окончательного хронологического "рисунка"ПВЛ.

    Интересно, что той же самой статъей 6453 г. заканчивается годичное отставание Тр. и зависимых от нее летописей (Вл., Сокращенный свод 1495 г. и др.) от хронологических показаний Л., Р. и МАк., иачииавшееся с 6394 г. /I, 24- "з"; Тр., 61-1-74; XXX, 14-19/, это отставание проявилось и в Суздальской (Владимиро-Ростовской) летописи 1278-1280 гг., соединившейс с ЛВ (см. прим. 6 и 7)42. Все это несомненно указывает на существование незначительных расхождений в хронологии первой и второй сильвестровских редакций в статьях до 6453 г, Получается, что тексты договоров вставлялись в летопись Сильвестром нс в один при-ем: договор 6420 г. -- во время еоставлени редак-ции 1116г., договор 6453г. -- в Переяславле в 1122--1123 гг., когда Сильвестр использовал "пос-тмартовский" источник; образец такого текста ПВЛ, где присутствовал только первый из договоров, прсд-ставляет собой П., в когором подробно передается содержание соглашения 6420 г., но нет ни одной фразы из двух других договоров /XXXIV, 37-38, 40-41, 44-45/.

    Еще одна дата этой части ПВЛ (6463 г. --визит Ольги в Константинополь и ее крещение) требует внимательного рассмотрения. Уже первый русский хронолог, митрополит Димитрий, отметил сложности, возникающие при редукции этого лето-писного показания43. Суть проблемы заключалась в том, что византийские источники вообще не упоми-налио русской княгине в 955 г. (6463 г. -5508 лет = 03.955 г. - 02.956 г.), но авторитетнейший гре-ческий автор середины X в. Константин Багряно-родный относил ее визит в столицу империи к сен-тябрю 957 г., что никак не согласуется с летописной датой; кроме того, император-писатель ни словом не обмолвился о крещении Ольги. Попытки притянуть летописную хронологию к греческой (Е. Булгар) оказалнсь неудачными, поэтому историки либо при-знавали дату ПВЛ ошибкой, обращая вкимание на очевидный легендарный контекст летописного сю-жета и попутно подыскивали оправдания для стран-ного молчания Константина VII по поводу крещения (И.Н. Болтин, И.-Ф. Круг, Н. Соколов, Н.С. Ар-цыбашев, Д.Н. Дубенский, М.В. Левченко и др.), либо считали, что крещение происходило именно тогда, когда его предполагала русская летопись и, следовательно, двумя годами предшествовало зна-менитой поездке княгини в Константинополь (Н.М. Щербатов, А.-Л. Шлёцер, Н.М. Карамзин, Е.Е. Голубинский, А.А. Шахматов, М.Д. Присел-ков и др.)44. Вернее всех взглянуя на эту проблему А.Г. Кузьмин, отказавшийся от ее упрощенного перекрег.тно-сравнительного разрсшсния и пришед-ший к выводу о том, что летописная дата не относит-ся к константинонольскому хронологическому слою

    46


    этой части ПВЛ45. Эта мысль нуждается, однако, в текстолого-хронологичесюй -конкретизации.

    Отметим прежде всего то, что автор расскааа об Ольге не знал имен двух главных действующих лиц, которые называются здесь "царем" и "патриархом", хотя, скажем, в предыдущих статьях летописи любой сюжет из византийской истории был персонифицированным. Правда, в самом иачале статьи 6463 г. говорилось: "БЪ тогда царь имянемь ЦЪмьский" /I, 60/46, но это свидетельствует отнюдь не в пользу осведомленности летописца, а, скорее, о том, что он был введен в заблуждёние ложной информацией, поскольку Иоанн Цимисхий захватил византийский трон только в 969 г. Откуда могли поступить сведения, заставившие древнерусского автора ошибиться на полтора десятка лет? Несомненно, что у него не было под руками надежного византийского источника, последователь-

    но излагавшего имена и хронологию правления византийских царей с.ередины X в.47, а об императоре Иоанне он узнал из текста русско-византийского договора, вставленного в мартовскую константинопольскую с.татью 6479 г. (см. об этом далее). Итак, ошибочное имя базилевса вставил в рассказ о крещении Ольги летописец Сильвестр, соединявший текст ПВЛ с дишюматическими документами, а это наводит на мысль о том, что сам рассказ появился в летописи еще до внесения в нее константинополь-ского мартовского хроиологического плаета. Этот вывод подтверждается и информацией ППКВ, кото-рая, как известно, восходила к "досильвестровскому" тексту ПВЛ: там было сказано о том, что Ольга умерла в 6477 г., через 15 лет после своего крещения, что, с учетом "включающего"счета, предполагает дату крещения в 6463 г. /ППКВ, 21/.

    Один из предшествекников Сияьвестра, при-верженец ультрамартовского календарного стиля летописец Василий, как мы уже выяснили раньше, в описании событий русской истории IX-X вв. це-ликом полагался на сведения неизвестного нам ис-точника с антиохийской погодной сеткой. Если пред-положить, что и 6463 г. ПВЛ являлся антиохий-ским ультрамартовским годом (03.963 г. --02.964 г.), тогда мы достигнем почти идеального перекрестно-сравнителыюго соответстви с одним нелетописным показанием, т.е. добьемся того, что не получалось у наших предшественников: по сведениям Адальберта, продолжателя хроники Регинона, Елена "королева ругов", крестилась в Константинополе при императоре Романе II (10.11.959 г. --15.03.963 г.)48. Строго говоря, это известие Адальберт относил к концу 959 г., но характер записи несомненно указывает на то, что она была сделана позже описываемых событий: "Пос.лы Елены, королевы ругов, которая была крещена в Константинополе при константинопольском императоре Романе,... неискренне, как потом выяснилось (un post clarum), просили назначить... епископа и пресвитеров [курсив мой. - С.Ц.]49. Эти слова неудачливый русский епископ Адальберт записал лишь после своего бегства из Руси в 962 г., когда он и мог узнать о только что состоявшемся крещении Ольги. В этом случае становится объяснимой и череда собы-тий в "поисках веры" варварской княгиней: в 957 г., находясь под влиянием "священника Григория", она приезжает в Константинополь, но какая-то причина помешала тогда прииятию христианства (не ее ли смутно отразила ПВЛ в рассказе о конфликте Ольги с послами императора?); естественной становится ориентация на западное христианство (посольство к Оттону в 959 г. и приезд в Киев Адальберта в 961 г.), но после разрыва этих связей в 962 г. для Ольги вновь актуальным становится византийское направление внешней политики, следствием чего и было ее крещение в 963 г. во время второго визита в Византию. Таким образом выходит, что дата крещения Ольги впервые появилась в русском источнике с антиохийским счетом лет, а затем была вставлена в ПВЛ Василием50.

    Эти выводы совсем не опровергают достаточно аргументированного мнени Г.Г. Литаврина о том, что встреча Ольги с императором Константином (но не ее крещение!) состоялась в 946 г., а не в 957 г.51; более того, наша схема формирования хронологических артефактов этой части ПВЛ предполагает, что в первоначальном ее тексте известие о поездке Ольги в Византию непосредственно примыкало к дате "первого" похода Игоря (944-945 гг.).

    В статьях 6472-6480 гг., повествующих о деяниях князя Святослава, мы сталкиваемся с весьма замысловатым совмещением различных текстовых и хронологических слоев, Эти хитросплетения не раз уже исследовались52, но окончательной расшифровки так и не получили. Следует признать, что полной определенности достичь здесь вряд ли удастся, так как разнотипные хронологические артефакты переплетены необычайно сложно, а перекрестно-сравнительная информация византийских источников очень противоречива. Несомненно то, что итоговый вид хронологи этой части ПВЛ приняла под пером Сильвестра, вставившего сюда текст Доростольского русско-византийского договора, содержавшего сентябрьскую константинопольскую дату ("мЪсяца июля, индикта въ 14, въ лЪто 6479" /I, 72; II, 60/);зна из более раннего летописного текста о том, что Святослав погиб весной при возвращении в Киев из Болгарии, выдубицкий игумен отнес смерть к?шзя к первой весне вслед за временем подписания договора, особо выделив мартовскую границу между 6479 и 6480 гг. ("в лЪто 6479,... зимова Святославъ ту; веснЪ же приспЪвъши, в лЪто 6480, поиде Святославъ в пороги" /I, 74; II, 61/). Несомненно и то, что Сильвестр также, как и в случаях с договорами 6420 и 6453 гг., "подтягивал" к 6479 и 6480 гг. события святославова княжения, разбивая на годичные статьи относительно цельный текст и внося в него попутно дополнительные сведения53.

    В "досильвестровских" летописных слоях этой части текста ПВЛ несомненно присутствие византкйско-болгарского хронологического пласта. Он проявляется, во-первых, в известии 6473 г. о хазарском походе Святослава, который, как следует из сообщения арабского автора X в. Ибн-Хаукаля, был в 358 году хиджры (25.11.968 г. --13.11.969 г.)54. Второй подобный случай -- смерть Святослава в 6477 г., что явствует из перечня ПВЛ (см. 3.1) и что, в сравнении с мартовской датой Силъвестра (6480 г.), указывает на весну 972 г. в византийско-болгарском обозначении; кстати, эта дата подтверждаетс и показанием ППКВ: "И сЪде КыевЪ кънязь Володимеръ въ осмое лЪто по съмьрти отьца своего Святослава,... въ лЪто 6486" /ППКВ, 22/, а это значит, что в летописи, служившей ис-

    47

    точником Иакову-мниху, смерть Святослава относилась к 6478 г., но не к 6480 г. Существует вполне обоснованное мнение о том, что сведения о дунайских походах Святослава попали в русскую летопись из болгарского источника, который, как и сочинения Льва Диакона, Скилицы и Зонары, использовал древнюю византийскую хронику второй половины X в.55; это дает нам основание считать византийско-болгарские датировки 6472-6477 гг. продолжением болгарского хронологического слоя предшествующих летописных статей. По всей видимости, болгарский источник, попавший в руки к автору ПВЛ, в начальной своей части содержал краткие хронологические сведения образца "Историкии за Бога вкратце", исчисленные по лунному счету, а затем был продолжен погодными хроникальными записями о болгаро-византийско-русских событиях, для датировки которых автор второй половины X в. продолжал использовать шггервал в 5505 лет от С.М. до Р.Х., понимая его, однако, уже как разновидность солнечного юлианского счета лет. "Началник" ПВЛ выбрал из этого болгарского сочинения вместе с датами интересующие его известия, в том числе и известия о Святославе и пополнил их информацией "Сказания о русских князьях". Поэтому возможно допустить вслед за А.Г. Кузьминым, что византийско-болгарская статья 6475 г. ПВЛ рассказывает не о "первом"болгарском походе Святослава, который последовал, якобы, сразу же вслед за посольством Калокира, а о тех же самых событиях 970-972 гг., о которых летопись более подробно повествует еще раз в константиноиольских статьях 6478-6480 гг.56

    Как мы уже говорили, в ППКВ отразилась византийско-болгарская дата смерти Святослава (6477 г.), позаимствованная Иаковом из летописи, предшествоваИшей редакции ПВЛ 1116 г.; однако тот же самый панегирик сообщал нам и о смерти Ольги в 6477 г. (та же дата и в ПВЛ), на 15 год после крещения в Константинополе (т.е. под годом крещения, как и в ПВЛ, имелся в виду 6463 г.), следовательно, и эта дата содержалась в "досильвестровском"летописном тексте- Чуть раньше мы мотивировали антиохийское происхождение даты крещения русской княгини; сюжетное и литературное сходство летописных статей 6363 и 6477 гг. наводит на мысль о том, что и дата смерти Ольги была позаимствована Василием из того же источника, что и рассказ о визите княгини в Константинополь и, следовательно, предполагала 6477 ультрамартовский антиохийокий год (03.977 г. - 02.978 г.). Во всяком случае, не стоит торопитьоя с утверждениями такого рода: "Смерть Ольги 11 июля 969 г. - факт, не вызывающий сомнений"57, но следует вполне серьезно учесть возможность того, что Ольга скончалась 11.07.977г. (календарное число указано в ППКВ и древнерусских Прологах), т.е. через 5 лет после гибели Святослава. В этом случае довольно интересную интерпретацию может получить факт усиления христианской идеологии в Киеве во времена княжения Ярополка Святославича, старшего из внуков княгини-христианки. При редактировании летописи Сильвестр вынужден был придумать трогательную сцену прощания умирающей Ольги с сыном для того, чтобы "подтянуть" событи 6477 г. к дате договора 6479 г.
     
     

    3.3. НЕЛЕТОПИСНЫЕ ИСТОЧНИКИ И ХРОНОЛОГИЧЕСКИЕ СЛОИ СТАТЕЙ 6481-6561 ?Т.

    Сложность хронологического состава этой части ПВЛ объясняется тем, что именно здесь проходила граница состыковки "долетописных" исторических сказаний и первых погодных записей. Эта картина осложнялась еще и объемными литературными вставками в летописный текст, сделанными в разное время и существенно исказившими первоначальное расположение датирующих элементов. Расшифровка артефактов 6481-6561 гг. ПВЛ во многом зависит от нескольких нелетописных источников, рассказывающих о тех же событиях, что и летопись.

    О княжении Владимира Святославича полнее всего, за исключением летописи, рассказывает ППКВ. Во время дискуссии 80-90-х гг. XIX в. (см. прим. 22 "Введения") было доказано, что этот источник не являлся конспектом ПВЛ, по крайней мере того ее вида, что известен нам; в этой же дискуссии наметилась, однако, крайность иного рода --мнение о первичности ППКВ по отношению к летописи и, следовательно, об исключительной достоверности этого сочинения. Позже А.А. Шахматов доказал с очевидной убедительностью, что оба памятника (ППКВ и ПВЛ в части 6480-6523 гг.) восходили к одному и тому же древнему летописному тексту, причем, сочинение Иакова-мниха передавало его лучше, чем искаженна редакторскими дополнениями и исправлениями ПВЛ58. Вряд ли, однако, этот протограф был намного древнее киевских редакций ПВЛ начала XII в., как считал А.А. Шахматов; мы убедились ранее (см. 3.2) в том, что он, с одной стороны, предшествовал редакции ПВЛ 1116 г., так как не знал русско-византийских договоров, но, с другой, в нем уже были антиохийские даты (6463 и 6477 гг. -- крещение и смерть Ольги), вставленные в текст ПВЛ Василием в конце XI - начале XII в. Таким образом, расшифровка относительных хронологических показаний ППКВ поможет нам реконструировать "досильвестровский" текст ПВЛ начала XII в., т.е. текст Перемышльского свода Василия, из которого Иаков черпал информацию о князе Владикире59.

    Определяющими здесь являются две абсолютные даты ППКВ: 11.06.6486 г. -- вокняжение Владимира в Киеве после убийства Ярополка и 15.07.6523 г. -- смерть равноапостолыгого князя. Непосредственно друг с другом они не связаны, но зато говорится о том, что "крьсти же ся кънязь Володимеръ въ 10-е лЪто по убиении брата своего Яропълка" и "по святемъ же крьщении пожи... 28 лЪт"; в свою очередь, захват киевского престола Владимиром сориентирован на смерть Святослава ("въ осмое лЪто по съмьрти отьца" /ППКВ, 22/). Исследователи совершенно верно отметили разницу

    48


    двух методов относительного датирования автора ППКВ ("в ...-е лето по ..." и "... лет по ...") и посчитали, что первый из них предполагал "включающий" счет, а второй -- линейный арифметический. Из этих соображений были выведены такие абсолютные даты: смерть Святослава -- 6479 г., вокняжение Владимира -- 6486 г., крещение --6495г., смерть Владимира -- 6523г. Такое построение вроде бы удачно связывало абсолютные и относительные показания ППКВ, но входило в противоречие с ПВЛ, которая, как мы знаем, основывалась на том же источнике и должна была не только во всем опровергать сведения Иакова-мниха, но и в чем-то с ними совпадать. Традиционно это противоречие списывали на счет позднейших редакторов летописи, при этом не объяснялась их хронологическа мотивация, но одно из наших предыдущих наблюдений показывает несостоятельность такого объяснения: нам уже известно, что в "досильвестровском" тексте ПВЛ смерть Святослава приходилась на 6477 г., смерть Ярополка и вокняжение Владимира -- на 6485 г., а смерть Владимира --на 6522 г. (см. 3.1, 2). Очевидно, что большие (в два года) расхождения ППКВ с древним хронологическим слоем ПВЛ объясняются не ошибками древнерусского панегириста, а совсем иначе. Сам автор ППКВ недвусмысленно показал нам,

    что "включающий" счет он использовал не в датировке начального периода княжения Владимира, а в обозначении событий после .крещения: "На другое[т.е. "на второе". -- С.Ц.] лЪто по крыцении къ порогомъ ходи, на третиЪе <лЪто> Кърсунь город възя, на четвертое лЪто цьркъвь камяну святыя Богородица заложи [курсив мой.-- С.Ц.]" /ППКВ, 22/, следовательно, и 28 лет жизни просвященного Владимира были высчитаны им как раз таким способом, но "осмое лЪэто" после смерти Святослава и "10-е лЪто" после смерти Ярополка --[ иначе. В такой интерпретации относительные даты ППКВ получают иное числовое выражение в годах от С.М., которые, не совпадая полностью с. годами ПВЛ, тем не менее, весьма близки к ним, как и .должно быть в случае с родственными текстами: смерть Святослава -- 6478 г., вокняжение Владимира в Киеве -- 6486 г.60, крещение Руси -- 6496 г. (но, все же, не 6495 г. или даже 6494 г.), поход в пороги -- 6497 г. (в летописи нет), захват Корсу-ни -- 6498 г. (но в ПВЛ - 6496 г.), основание св. Богородицы -- 6499 г. (также и в Ип.-Хл.), основание Переяславля -- 6500 г. (также и в Л.), установление десятины -- 6504 г. (так же и во всех списках ПВЛ). Кроме того, в летописном источнике Иакова были известия о вокняжении в Киеве Ярополка Святославича, о его усобице с братом Олегом и гибели последнего, а также о борьбе Владимира с Ярополком за киевский престол61.

    Нетрудно заметить, однако, и то, что в летописном источнике Иакова "докрещенские" датировки имели, все же, не первоначальную форму, поскольку они расходились с древнейшим слоем перечня и летописи. Во всех случаях разница составляет один год, что несомненно указывает на какое-то систематическое хронологическое редактирование древнейшего текста; до 1116 г. это мог сделать только летописец Василий, стремившийся пересчитывать даты своих источников на ультрамартовский календарный стиль (см. о 6463 г. 3.2, 5.3, 4), что и могло привести к увеличению первоначальных дат на одно показание. Именно так из 6477 г. (смерть Святослава), который Василий принял за константинопольский сентябрьский год, был получен 6478г., а из 6485г. (вокняжение Владимира) --6486 г.; запомним эту деталь редакционной работы Василия (М года источника + 1 год), знание о ней нам пригодится позже. Очевидно, что исходные даты перемышльский летописец позаимствовал из источника с византийско-болгарским счетом лет, поскольку они отмечали события, органически связанные со "Сказанием о русских князьях" и входили в состав первоначальной погодной сетки ПВЛ (см. 3.1). Из всего этого следует вывод о том, что на самом деле княжение Ярополка длилось с 972 г. по 980 г., а вокняжение Владимира в Киеве произошло в 6485 византийско-болгарском году (09.980 г. --08.981 г.). Скорее всего, календарное число последнего события (11. 06) не имело реальных исторических оснований, а было, как и считал А.А. Шахматов, результатом умозрительных рассуждений Иакова-мниха62.

    Судя по всему, и дата крещения Руси (6496 г.) была переделана Василием из византийско-болгарского 6495 г. (09.990 г. -- 08.991 г.). Это предположение подтверждается тем, что в древнейшем Сильвестровском списке несторовского ЧБГ крещение было датировано 6490 г.63, который можно признать антиохийским (09.990 г. -- 08.991г.). Несомненно, что во второй половине XI - начале XII в. существовала какая-то антиохийская версия рассказа о русском крещении и она, кстати, отразилась не только в сочинении Нестора-агиографа, но и в ПВЛ. По мнению Д.С. Лихачева, рассказы о крещении и смерти Ольги и о крещении Владимира входили первоначально в единый цикл сюжетов "Сказани о христианстве на Руси" (название условно) и не имели в его составе разбивки текста на годы от С.М.64 Нам уже известно, что два первых сюжета были включены в ПВЛ Василием из источника с антиохийским счетом лет (6463 и 6477 гг.), значит и РФ, и пространный рассказ о поисках веры русским князем попали к Василию из того же памятника, где они были датированы 6490 антиохийским годом. В этом случае, правда, Василий пренебрег его хронологией, так как последовательный рассказ другого его источника (древнейшего варианта ПВЛ) показался ему более точным, но он позаимствовал отсюда подробное и красочное изложение теософских исканий крестителя Руси.

    Но и в таком виде артефакты антиохийского хронологического слоя проникли все же на страницы ПВЛ, что ясно хотя бы из даты Р.Х. в РФ: "В сего же [Ирода. - С.Ц.] власть, въ лЪто 5500, посланъ бысть Гаврилъ в Назарефъ къ девицЪ Марьи" /I, 102; II, 89/. Еще одним свидетельством тому является принципиальное сходство ветхозаветной хронологии в перечне ПВЛ (6360 г.), основанной на антиохийских подсчетах ЛВ, с хронологией, изложенной в краткой богословской лекции "философа" (6494 г.). Доскональное их сравнение невозможно, так как в РФ сведения отрывочны, но совершенно ясно, что они основывались на одних и тех же интервалах. Так, например, от Адама до потопа в обоих случаях указано 2242 года; далее в статье 6494 г. насчитывается "от потопа до раздЪленья языкъ лЪт 529", т.е. от Адама 2771 год

    49

    (2242 + 529), после чего не указаны годы до Авраама, но если их учесть (2242 + 529 + 552К), то выйдет, что от Адама до Авраама "философ "предполагал 3323 года (в перечне 3324) /I, 17, 91; II, 12, 78/66

    Современный вид хронология княжения Ярополка и начального периода Владимира приобрела в своде 1116г. Все редакционные действия Сильвестра узнаваемы (см. 3.2): руководствуясь датой договора (6479 г.), он перенес смерть Святослава из 6478 г. в 6480 г. и, желая сохранить интервалы между княжениями, также на два года омолодил и вступление Владимира на киевский престол (с 6486 г. на 6488 г.). В соответствии со своими литературными вкусами он также произвел максимально возможное "дробление" сюжетов: цельный рассказ о распре трех Святославичей он распределил на три годичные статьи (6483, 6485 и 6488 гг.), соединив их "пустыми" годами. Дальнейшие события он "растянул" до года крещения: 6489 г. -- поход Владимира на ляхов и вятичей, 6490 г. -- второй его поход на вятичей и т.д. до 6495 г. включительно, причем, для связи этого года с последующим Сильвестр использовал свой излюбленный прием: "И минувшю лЪту", так же, как, например, и для связи 6415 и 6420 гг.: "И пребывшю 4 лЪта" /I, 38, 109; II, 28, 94/ . Дату крещения он оставил неизменной, так как никаких иных сведений на этот счет у него, вероятно, не имелось67.

    Итак, в датировках событий последних лет дохристианской истории Руси автор ППКВ полагался на показания летописного свода Василия, которые, в свою очередь, основывались на сведениях византийско-болгарского хронологического слоя древнейшей редакции ПВЛ. Этот слой продолжался и далее. Так, его присутствие обнаруживается в статье 65СМ г. в известии об освящении Киевской церкпи св. Богородицы и установлении десятины (оно одинаково датируется во всех списках ПВЛ и по относительным показаниям ППКВ также приходится на этот год). А. А. Шахматов, совершенно верно решивший, что "въ тъ день... праздникъ ве-ликъ" должен был приходиться на воскресение, обнаружил в Прологах XIII-XIV. вв. и в Обиходе церковном XIII в. упоминание этого события под датой 12. 05 и посчитал, что вернее будет отнести его к 6503 мартовскому году (03.995 г. - 02.996 г.), потому что, во-первых, 12.05.995 г. было воскресением и, во-вторых, этот расчет подтверждал его интерпретацию сведений ППКВ68. Несомненно, однако, что Иаков-мних год установления десятины определил "девятым летом" от крещения "включающим" счетом (см. выше) и, значит, в его летописном источнике была, все же, дата 6504 г. В этом случае получается, что 6504 г. был византийско-болгарским (09.999 г. --08.1000 г.), когда 12.05.1000 г. было недельным (воскресным) днем69.

    На рубеже пятого и шестого столетий седьмой тысячи лет от С.М. в компиляции Василия, помимо уже знакомых нам двух источников (древнейший текст ПВЛ и летопись с погодной разбивкой "Сказания о христианстве на Руси"), проявляетс и третий. Это заметно, во-первых, в изменении типа летописной информации: до 6508 г. все русские известия ПВЛ представляют собой многословные полулегендарные повествования, "разорванные" на части вставными годами от С.М., но с этого момента в летописи появляются типичные погодные записи. Меняются также содержание и форма записи хронологических сведений: в 6504 г. в описании событий русской истории впервые в ПВЛ применяются точные календарные даты70; если в 6499 и 6500 гг. мы еще видим типичные для Василия обозначения "посемъ", "наутрие" и "той нощи", то далее уже преобладают нехарактерные для него формы записи относительных дат71. Наконец, с этих же пор впервые в качестве относительно древних начинают встречаться константинопольские артефакты: так, взятие Корсуни, по информации иностранных источников, случившеес после 04.989 г. (вероятнее всего, в 12.989 г.)72, в "досильвестровском" тексте ПВЛ, судя но ППКВ, датировалось 6498 константинопольским годом (09.989 г. - 08.990 г.).

    Получается, что крещение Руси состоялось все же почти на год позже корсунскон экспедиции73, и именно это обстоятельство определило перестановку сюжетов в тексте ПВЛ после того, как с ним познакомился Иаков-мних: в 1116 г. Сильвестр, знавший о правильной очередности событий, передвинул корсунский сюжет из 6498 г. в статью 6496 г., где поставил его перед рассказом о крещении киевлян. Это был один из тех немногих случаев, когда вмешательство Сильвестра в летописную хронологию приблизило ее к исторической реальности, так как у Василия поход был неверно поставлен вслед за крещением. Разница в расположении событий 6497-6501 гг. в списках ПВЛ как раз и отражает различные этапы сильвестровской работы над текстом летописи: в редакции 1116 г, "передвижка" кореун-ского сюжета "потянула" за собой и два последующих известия (основание Десятинной церкви и Белгорода), которые из 6499 и 6500 гг. переместились в 6497 и 6498 гг. соответственно (именно гак они и расположены в Р.-МАк., в отношении которых мы уже много раз отмечали близость к редакции 1116 г.), но в редакции 1122-1123 гг. под влиянием дополнительных источников, упрямо повторявших ошибочную версию, Сильвестр вернул эти события на место (так в .Ип.-Хл.)74; тогда же, в начале 20-х гг. XII в., узнав новые для него сведения об основании Пере-яславля-Русского, он изменил первоначальную сен-тябрьско-мартовскую дату ПВЛ (6500 г., так в Л. и ППКВ) на 6501 ультрамартовский год (так в Ип.-Хл. и Р.-МАк.)75.

    Выявленный нами порядок чередования хронологических слоев в этой части ПВЛ значительно облегчает исследование дальнейших статей (6522- 6561 гг.). Следует только сразу оговориться о том, что все предыдущие попытки изучени летописной хронологии эпохи Ярослава Мудрого с помощью датирующих показаний из цикла произведений о Борисе и Глебе (ЧБГ, СБГ, проложныс и паремей-ные тексты XIII--XV вв.) не имеют под собой никакого основания. Хронологи этих нелетописных памятников всегда воспринималась исследователями как константинопольская, и с этих позиций к ней примерялись летописные известия76. Однако, как выяснилось, и ПВЛ, и агиографические сочинения основывались на каком-то древнем варианте письменного рассказа о первых русских святых, причем летопись лучше передала его хронологическую индифферентность, а житийные и служебные тексты отразили различные этапы постепенного "обрастани

    50


    этого предания хронологическими элементами77; этот процесс можно проследить на примере сравнения более архаичных и простых показаний ЧБГ с дополнительно осмысленными и распространенными датировками СБГ78. Выходит, что развернутые и безупречные на вид константинопольские даты смерти князей-мучеников в СБГ были не чем иным, как результатом относительно позднего (не ранее 1115г.) объединения следующих изначально разрозненных элементов: 1) летописной годичной даты, которую создатель окончательной редакции СБГ априорно принял за константинопольскую; 2) календарных дат 24.07 и 5.09, которые в начале XII в. уже привычно связывались со смертью Бориса и Глеба, но первоначально относились к другим событиям (обретение мощей или постройка церквей)79; 3) дополнительных хронологических соображений редактора80.

    Одним словом, самым надежным методом для исследования летописных статей ПВЛ 6522-6561 гг. является их историко-хронологическое расслоение, учитывающее установленную нами раньше "стратиграфию". Сразу же здесь обнаруживаютс признаки византийско-болгарского слоя, который, как мы знаем, в некоторых случаях редактировался Василием (N +1). Такой след мы находим в искусственном разрыве 6522 и 6523 гг., который привел к повтору известия: "В лЪто 6522... Хотяшеть бо [Владимир. -- С.Ц.] на Ярослава ити, ... но разболЪся. В лЪто 6523. Хотящю Володимеру ити на Ярослава... Володимеру бо разболЪвшюся" /I, 130; II, 114-115/, а это значит, что смерть Владимира первоначально была датиррвана 15.07.6522 византийско-болгарского года (09.1017 г. -- 08. 1018 г.), а Василий перевел этот год в ультрамартовский 6623 (03.1018г. -- 02.1019 г.)81; напомним, что именно 6522 г. датировалась смерть Владимира в древнейшем слое перечня ПВЛ (см.3.1).

    Похожий, вроде бы, случай мы встречаем в разграничении 6523 и 6524 гг. нашего источника. Здесь годовая граница искусственно разрывает цельный рассказ о конфликте Ярослава с новгородцами и о Любечской битве, что опять приводит к повтору: "В лЪто 6523... Слышавъ же Святополкъ идуща Ярослава, пристрой бещисла вой... и изыде противу ему к Любичю об онъ полъ ДнЪпра, а Ярославъ объ сю... В лЪто 6524. Приде Ярославъ на Святополка, и сташа противу обаполъ ДнЪпра" /I, 141; II, 129/82. В данном случае, однако, разграничение носило случайный характер и объяснялось тем, что "слитный'Чт.е. не разбитый на годы) новгородо-любечский сюжет был неудачно соединен с древней летописной датой Любечской битвы (6524 г.). Это подтверждается текстом младшего извода НПЛ. С одной стороны, текст 6523-6524 гг. его списков имеет признаки вторичной зависимости от ПВЛ (Ип.-Хл.) в изложении подробного новгородо-любечского рассказа83, с другой, -- весь этот рассказ помещен в пределы статьи 6524 г. Новгородский редактор перенес неудачно проставленный в ПВЛ номер года из середины сюжета в его начало и сделал это потому, что имел несомненное древнее известие о том, что Любечская битва случилась именно в 6524 г. Чтобы мотивировать такое изменение текста, составитель протографа НПЛ этим древним известием и открыл статью ("в лЪто 6524, бысть сЪца у Любца, и одолЪ Ярославъ, а Святополкъ бЪжа в Ляхы") и уже после него разместил подробный новгородо-любечский сюжет, позаимствованный из ПВЛ, оторвав его от окончания трагического повествовани о Борисе и Глебе; у него, правда, тоже получился повтор, но более аккуратный, чем в ПВЛ, за исключением того, что возникло еще и прямое противоречие в фактах (в подробном рассказе Святополк бежал после поражения не в Польшу, а к печенегам) /НПЛ, 174-175/84.

    Только что изложенные соображения позволяют признать, что известия 6522 г. (смерть Владимира) и 6524 г. (военная победа Ярослава над Святололком) были первоначально в дневнейшем византийско-болгарском слое ПВЛ, а дату 6523 г. и сопутствующие ей подробные рассказы об убийстве Бориса и Глеба, о варяго-новгородской резне и о Любечской битве вставил в летопись Василий85. Все это приводит нас к новому и несколько неожиданному представлению об истинной хронологии событий конца второго десятилетия XI в.: Ярослав вокняжилс в Киеве сразу после смерти Владимира 15.07.1018 г. (его конфликт с отцом и захват власти Святололком -- выдумка составителя первоначальной редакции СБГ)86; убийство одного из ярославовых братьев, Бориса, произошло вскоре после вокняжения Ярослава в Киеве и, судя по всему, было им же и подготовлено87; вторжение Болеслава и Святополка на Русь началось в конце июля 1018 г. и 4.08 они захватили столицу, а в начале сентябр 1018 г. Болеслав Храбрый уже ушел из Киева88; убийство Глеба (примерно, осень 1018 г.) было осуществлено уже Святополком Окаянным, а Ярослав в течение года находился в Новгороде, где после конфликта с новгородцами он все же сформировал ополчение, с его помощью разбил Святоттолка в битве у Любеча в конце осени -- начале зимы 1019 г. и окончательно утвердилс на киевском столе. В ПВЛ совместились две линии датировки этих событий (табл. XVI, 2-7): древняя и достоверная сентябрьская византийско-болгарска версия (лишь 6523 г. был сделан Василием ультрамартовским) и константинопольская, которая сопровождала вторичный и тенденциозный рассказ о тех же событиях, главная цель которого заключалась в восхвалении Ярослава с помощью намеренного и грубого искажения событий89; именно это и привело к обозначению одних и тех же событий датами с разницей в три года, что стало восприниматься позднейшими редакторами и историками как очевидна достоверность90.

    Эта трехлетняя разница в датировании одних и тех же летописных сюжетов, свидетельствующая о механическом соединений двух хронологических слоев, проявляется и на других примерах (табл. XVI). Заканчивая изложение событий 6524 г., Ком. и Ак. упоминали о том, что новгородцы получили от Ярослава "правду и уставь", в связи с чем далее помещался текст Краткой Правды под заголовком "А се есть правда рускаа"; эту версию отразила и статья 6524 г. НЧЛ, в окончании которой стояла пометка "О правдах Правда рускаа", но та же НЧЛ известие о получении "правды и устава" поместила в 6528 г., а СПЛ здесь же привела и текст законодательного документа /НПЛ, 175-180; IV, 107, 110; V, 90-123/91; известия 6528г. НЧЛ-СПЛ выглядят искусственным отрывком из окончания статьи 6527 г.92, следовательно, и в этом
     

    51

    случае фиксируется трехлетняя разница в годичных показаниях. К фактам того же порядка относится и помещение одних и тех же событий в 6544 г. (Л., Р., МАк.) и в 6541 г. (Ип.-Хл. и множество других летописных памятников) /I, 150-151; II, 138-139; V, 127; IX, 79-80; XXX, 44; XXXIV, 63;93 XXXVII, 34; Тр., 133-134/, особое датирование похода на литву (6552 г. вместо 6548 г.) в СПЛ /V, 128/ и, наконец, противоречия между новгородскими летописями в дате пожара в св. Софии (см. 5.2). Сюда же можно отнести и пятилетнюю разницу в датировке похода Ярослава к Берестию (ПВЛ -- 6530 г., НПЛ -- 6525 г., а в Уст. --6524 г. /I, 146; II, 134; НПЛ, 15, 180; XXXVII, 26, 66/; о причинах такого большого расхождени в датах см. ниже).

    Совмещение архаичного византийско-болгарского и молодого константинопольского слоев привело не только к дублированию известий, но и к появлению смысловых противоречий. Так, например, затруднение компиляторов вызвало сообщение 6525 константинопольского года о вокняжении Ярослава в Киеве, так как они уже знали об этом событии из 6522 (или 6523) г. источника с византийско-болгарским счетом; поэтому-то в большинстве списков ПВЛ отразилось совершенно нелепое редактирование известия 6625 г. ("Ярославъ иде [?] и погоре церкви") и лишь Р.-МАк. сохранили его примерный первичный вид: "Ярославъ вниде в Киевъ и погорЪ церкви" /I, 142-69, "и"; II, 130/94.

    Заметим еще также и то, что в новгородских памятниках древний византийско-болгарский слой передается полнее и "чище", чем в ПВЛ95, причем, в них он носит следы относительно позднего совмещения с хронологической шкалой южнорусского образца, т.е. с датами ПВЛ. Напрашивается весьма любопытный вывод о том, что и древнейший пласт ПВЛ, .и византийско-болгарский хронологический слой в летописях новгородской традиции происходили из одного источника; текстологическое истолкование этого факта поможет нам по-новому взглянуть на причины и время создания ПВЛ (см. 5.3). Почему же, однако, в статьях 6522-6561 гг. византийско-болгарские хронологические показания разнятс с константинопольскими то на два, то на три года, а в одном случае даже на целых пять лет? Во-первых, это можно объяснить тем, что первый редактор византийско-болгарских сентябрьских артефактов летописец Василий, как мы уже установили, увеличивал их годичные обозначения на один номер, тем самым придавая им ультрамартовский вид, но так он поступал не всегда, а, видимо, лишь тогда, когда для него очевидными были признаки сентябрьского счета в древнейшем тексте ПВЛ; в этом случае разница между хронологическими слоями сокращалась на год. Кроме того, и сам константинопольский слой был неоднородным, он накладывался на древние артефакты несколькими разновременными "мазками", каждый из которых в различной мере искажал предшествующие хронологические слои. Сезонные даты некоторых статей наглядно показывают, что здесь константинопольские элементы применялись, как минимум, в двух модификациях -- сентябрьской и весенней96, что, в общем-то, подтверждает наши предыдущие выводы.

    Лишний раз это доказывается и систематической годичной разницей в датировке событий правления Ярослава, что прослеживается на примере широкого круга летописных источников: выше уже описывалась разница в датах между 6527 и 6528 гг. П. и НЧЛ-ОДЛ; в СПЛ, Тип. и Холм, дважды (в 6528 и 6529 гг.) говорится о нападении Брячислава Изяславича на Новгород и его разгроме Ярославом (в ПВЛ -- 6529 г.); в П. нападение Мстислава вместе с хазарами и касогами на Киевскую землю отнесено к 6532 г., что очевидно вернее версии ПВЛ, где это известие дублируется в 6531 и 6532 гг. (в П., правда^ известие тоже повторяется, но в той же годичной статье)97; в Троицкой группе летописей (Тр., Вл., Ник.) рождение Изяслава Ярославича отнесено к 6533 г., а не к 6532 г., как во всех других памятниках (в ПВЛ 6533 номера года вообще нет, лишь в Ип. он сделан "пустым"); "знаменье змиево" в Новороссийском списке НЧЛ, в СПЛ, Тв. и П. датировано 6535 г. (а в пяти списках СПЛ даже 6534 г.), тогда как в ПВЛ -- 6536 г.; в каком-то источнике П. смерть Евстафи Мстиславича была датирована 6540 г., что и скопировал переписчик, но затем он исправил эту дату на 6541 г., отразив общепринятую версию; в ПВЛ пространна похвала Ярославу Мудрому помещена в статье 6545 г., однако, в своде 1448 г. она в сокращенном виде находилась в составе известий 6544 г.; в Строевском списке НЧЛ 6545 и 6546 гг. поменялись местами, в чем очевидна их различна датировка в источниках списка; заложение Новгородской св. Софии в двух списках НЧЛ, в Холм, и Тип. отнесено к 6552 г. (во всех других источниках -- 6553 г.), что согласуется с известием НВЛ о том, что "дЪлаша ю [церковь. --С.Ц.] седмъ лЪтъ", так как ее освящение новгородские летописи относят к 6558 г.; третий поход Ярослава на мазовшан два списка СПЛ датируют 6554 г., а все прочие источники -- 6555 г. (но в Ник. --даже 6553 г.); в отличие от всех других летописей , Ник. помечает смерть жены Ярослава годом раньше, в 6557г. /I, 144-155; II, 132-143; IV, 113, 114-"е", "ж", 116-"i"; V, 123, 126-"а", 130-"а"; IX, 79, 83, 84; XXX, 44, 202, 205; XXXIII, 33; XXXIV, 62, 63-"и", 64; Тр., 132-2/98.

    Синхронизация несомненного константинопольского сентябрьского 6552 г. (см. прим. 96) с соответствующим ему 6548 византийско-болгарским годом (оба они рассказывают о походе Ярослава на литву) показывает, что в перечисленных только что разночтениях большие цифры представляют сентябрьские номера лет, меньшие -- мартовские (табл. XVI). Это подтверждается и датами 6535 и 6536 гг. по поводу кометы, которая на самом деле появилась в 1027 г.99, а также разночтением 6557 и 6558 гг. в дате смерти жены Ярослава, котора случилась 14.02. Выясняется, что ПВЛ в большинстве случаев отдает предпочтение сентябрьским годам (6529, 6532, 6536, 6541, 6545, 6553, 6555, 6558 гг.), которые попали в свод Василия из Киево-Печерской летописи 70-х гг. XI в.100 Есть, однако, в ПВЛ и мартовские даты (6525-6527, 6531, 6532гг.), представляющие собой не что иное, как следы редакторского вмешательства Сильвестра в летописный текст; получается, что именно этот компилятор внес в ПВЛ искаженную версию о борьбе Ярослава и Святопол-ка за киевскую власть101.

    Почему же мартовские артефакты полнее сохранились в своде 1448 г. (НЧЛ-СПЛ) и в зависимых

    52


    от него памятниках, чем в ПВЛ? Дело в том, что перемышльская верси ПВЛ в составе Владимиро-Волынского летописного памятника привлекалась к формированию ее текста уже в "послесильвестров-ское"время, в конце 20-х гг. XII в. в Переяславле-Русском, когда многие "Васильевские" показани были восстановлены из под напластований редакций 1116 и 1122-1123 гг. Новгородское же летописание XII в. базировалось на более ранней редакции ПВЛ, котора во многом повторяла особенности киево-выдубицкой редакции ПВЛ (см. подробнее главу 5). Кроме того, очевидно, что редактирование этих статей осуществлялось и в самом Новгороде. Так, например, в СПЛ первоначальный византийско-болгарский 6541 номер года был увеличен на единицу, а от мартовского 6527 г. был произведен 6528 г., что зафиксировали НЧЛ-СПЛ.

    Упомянутый уже случай пятилетней разницы в датировке похода Ярослава к Берестию показывает, что существовала еще и третья разновидность константинопольских лет - ультрамартовская (табл. ХУ1-8), но мы не можем, правда, определитьс со временем ее попадания в текст источника; выскажем только догадку о том, что 6530 ультрамартовский год принадлежал перемышльскому летописцу Василию, имевшему особую информацию о событиях на юго-западе Руси.

    Ничего исключительного не представляет и еще один хронологический пласт (антиохийский), присутствующий в статье 6538 г., так как мы уже отмечали его в этой части ПВЛ. Обстоятельства смерти польского короля Болеслава Забытого и последовавшего затем народного восстания (1037-1038 гг.) сопровождали в ПВЛ известие о смерти Болеслава Храброго (1025 г.), потому что в "анти-охийском" источнике Василия они были датированы 6538 антиохийским годом (1038-1039 гг.) и ошибочно восприняты летописцем, не знавшим о точном времени смерти обоих королей, как константинопольские102.

    В известиях первой половины XI в. новгородо-софийских летописей очевидно просматриваются следы "слитной" записи событий103, которая, видимо, восходила к так называемой Иоакимовской летописи и предшествовала внесению в текст элементов византийско-болгарской хронологии. По всей видимости, первоначальная разбивка на годы сюжетов ярославова княжения приводила к "спрессовке" разновременных событий вокруг редких годичных датировок (то же самое мы отмечали и в ПВЛ; см. 3.2), а их позднейшая "разбивка" по годам константинопольской летосчислительной шкалы способствовала искажению реальной хронологии событий. Так, несомненно то, что смещение новгородского посадника Коснятина и его последующее убийство, вопреки летописной датировке (6528 г. новгородских летописей), произошло никак не ранее 30-х гг. XI в.104 Хотим заметить, однако, что искажения появились только на этапе константинопольского хронологического редактирования, тогда как фрагментарные византийско-болгарские датировки, не претендовавшие на оформление текста в последовательную погодную хронику, имели реальную историческую основу.

    В заключение рассмотрим еще одно хронологическое показание этой части ПВЛ, касающееся возраста Ярослава в момент его вступления на киевский стол и вызывавшее удивление многих исследователей105. Известно несколько вариантов этого показания: 38, 28 и 18 лет. По нашему мнению, все они предоставляли собой относительные расчеты, сделанные от различных абсолютных годичных показаний, и подразумевали разные периоды жизни князя. Число "18 лет" было древним показанием, отражавшим реальный возраст князя на момент его прихода к власти в Киеве в 1018 г.; оно не совпадает, правда, с сообщением ПВЛ о том, что Ярослав "живе... всЪхь лЪт 70 и 6" /I, 162; II, 150/, но безусловным являетс то, что он умер более молодым106.,Первичное показание сохранили СПЛ и Уст. /V, 88; XXXVII, 26, 65/, с ним был знаком и переписчик Ип. (он исправил его на "лЪт 28" /II, 129- "и"/). Новгородское редактирование перевело этот расчет в 28 лет, подразумевая под ним уже не возраст Ярослава, а продолжительность его княжения в Новгороде, так как один из вариантов рассказа о крещении этого города передавал в статье 6497 г. в "слитной" форме разновременные известия, в том числе и вокняжение Ярослава в Новгороде /IV, 90; V, 72/, т.е. 6524 г. - 6497 г. = 27 лет, а с учетом "включающего" счета -- 28 лет. Эта цифра встречается как рае в новгородских памятниках /IV, 107; V, 88-"л"/, а самое лучшее ее объяснение отыскиваетс во Вл.: "А в НовЪгородЪ был Яросла<в> 20 и 8 лЪт" (в Л., под влиянием первичного текста, менее точно: "И бы тогда Ярославъ НовЪгороде лЪт 28") /XXX, 42; I, 142/. Цифра же "38 лет", встречаема у В.Н. Татищева107, имела в виду совсем иной интервал -- продолжительность киевского княжени Ярослава (6562 г. -- 6524 г. = = 38 лет), о чем недвусмысленно говорят ЛВ и СБГ (см. прим. 90).
     
     

    * * *

    Историко-хронологическое изучение начальной части ПВЛ (6360 -- 6561 гг.), хотя и не открыло нам совершенно новых элементов в формировании ее хронологической структуры, но, тем не менее, позволило предельно точно выяснить соотношение разнотипных артефактов в ее составе. Древнейший вид погодной сетки летописи формировался из двух источников -- относительной хронологии "Сказания о русских князьях" и абсолютной византийско-болгарской хронологии (табл. XVII -- 1, 2), их совмещение носило спорадический характер, а достоверность информации определялась, главным образом, точностью (или неточностью) датировок болгарского историко-хронографического сочинения, откуда заимствовались даты от С.М., и величиной относительных годичных интервалов "Сказания...". По всей видимости, именно так и формировалась хронологическая шкала в описании событий до смерти князя Владимира Святославича (6522 г.), после чего мы наблюдаем уже самостоятельное, без ориентировки на "династический" счет, использование византийско-болгарских элементов (полнее всего это проявляется в новгородских летописях).

    Другая линия формирования архаичной погодной летописной сетки -- антиохийска (табл. XVII-3). Она основывалась на хронологии славяно-русского перевода ЛВ, в продолжении которого излагалось "Сказание о христианстве на Руси", содержавшее древнейшие русские оригинальные абсолютные датировки (6463, 6477 гг.), а затем, 


    53


    судя по антиохийскому известию 6538 г., следовало погодное изложение событий (последнее проявление этой линии мы находим в 6609 г.). Соединение этого источника с визаятийско-болгарской хронологической обработкой "Сказани о русских князьях" (архетип ПВЛ) было сделано летописцем Василием не ранее начала XII в.

    Особую роль в формировании хронологии ПВЛ играл константинопольский сентябрьский пласт (табл. XVII-4). Он не использовался позднейшими переписчиками для редактирования предыдущих слоев, следовательно, содержавший его источник не описывал русскую историю ранее конца X в. или описывал ее весьма фрагментарно и, кроме того, возник в русле иной, не относящейся к ПВЛ, летописной традиции. Едва ли не первыми его подробными сообщениями были крещение Руси, корсунс-кий поход и церковная, в первую очередь, а также светская деятельность княз Владимира. Типологически сентябрьские известия разделяются на две разновидности: краткие погодные записи за конец X - начало XI в., которые, видимо, и содержали константинопольские номера лет, а также точнейшие календарные обозначения; подробные распространения погодных записей, имевшие очевидное устное происхождение. Смена подробных сообщений краткими записями в конце 90-х гг. X в. обозначала совсем не окончание так называемого свода Десятинной церкви108, а только то, что с этих пор летописцы, трудившиеся во второй половине XI столетия, стали вводить в литературную ткань своего произведения древнейшие погодные киевские записи; таким образом, эта текстологическая граница показывает не завершение какого-то летописного памятника, а начало присутствия в ПВЛ нового (погодной Киевской летописи, содержавшей в своей начальной части записи устных сказаний). Продолжением этого слоя являются сентябрьские артефакты 6562-6582 гг. (см. 2.3), следовательно, весь этот пласт мы можем отнести к Киево-Печерскому своду 1073-1075 гг., в котором, вероятно, истории монастыря предшествовало описание истории главнейших церковньйс центров Руси (Десятинной Киевской церкви св. Богородицы, Киево-Софийского собора, Васильевского Преображенского собора и др.) и, который, следовательно, включил в свой состав погодную Киевскую летопись за первую половину XI в. "Сшивка" хронологии свода 1073-1075 гг. с формирующейся погодной сеткой ПВЛ, как уже говорилось, была осуществлена в 80-е гг. XI в. По всей видимости, в это время сюда были внесены и отдельные древние ультрамартовские артефакты (табл. XVII-7), которые, как мы помним, создавались на основе константинопольских сентябрьских.

    Наибольшие искажения хронологического "рисунка" начальной части ПВЛ, сформированного из описанных уже артефактов, были сделаны при внесении сюда константинопольских мартовских элементов в 1116 и 1122-1123 гг. летописцем Сильвестром (табл. XVII-5). Хотя этот редактор имел солидное литературное обоснование (славяно-русский перевод ХГА, тексты русско-византийских договоров), он не смог досконально разобраться в хитросплетениях хронологии предшествующей редакции ПВЛ и поэтому произвел ее механическое совмещение с показаниями своих дополнительных источников, что привело к существенным перестановкам в тексте, к появлению многочисленных хронологических несуразностей, повторов и противоречий. Отличительной чертой силъвестровского редактирования было обстоятельнейшее "дробление" "слитных" участков текста, что придавали искажениям форму достоверных погодных записей. Вместе с редакторскими искажениями 1122-1123 гг. в эту часть текста были внесены и единичные постмартовские и поздние ультрамартовские элементы (табл. XVII-8).

    54



     
     

    ГЛАВА 4
    ДРЕВНЕРУССКОЕ ВРЕМЯИСЧИСЛЕНИЕ В ЭПОХУ СОЗДАНИЯ "ПОВЕСТИ ВРЕМЕННЫХ ЛЕТ"

    В двух последних главах нашей книги мы собираемся отблагодарить читателей за знакомство с кропотливым и часто утомительным историко-хронологическим исследованием датирующих показанлй ПВЛ. Без этой предварительной работы было бы невозможным, однако, представить общую характеристику древнерусского счета времени XI-начала XII в. и выявитъ особенности различных компутистов той эпохи.

    4.1. ДРЕВНЕРУССКОЕ ЛЕТОСЧИСЛЕНИЕ

    Изучение хронологии Начальной летописи убеждает нас в том, что в счете лет жители Киевской Руси использовали системы, сложившиеся из элементов двух времяисчислительных традиций. Первая -- древнерусская языческая -- восходила к устным народным представлениям о "премененьи времени", сформировавшимс еще в дохристианскую эпоху и не исчезнувшим в последующие столетия. Втора традиция восточнохристианская --была позаимствована древнерусскими писателями из греко-болгарской письменности и византийской церковно-служебной практики.

    По поводу языческой традиции еще в начале XIX в. было предположено, что она существенно отличалаеъ от последовательного линейного счета лет Мироздания, зафиксированного в летописании1. По одной версии, сложившейся еще в прошлом веке (ее сторонниками были тогда С.М. Соловьсв и Л.Л. Шахматов, позже -- Д.С. Лихачев, М.Х. Алешковский, А.Г. Кузьмин и др.), первоначальный русский счет времени был "непогодным", что вызывает у нас серьезные возражения. Действительно, историко-хронологической науке не известна ни одна архаичная система учета времени, которая бы исключала из своей структуры годовые единицы; уже сама повторяемость сезонных циклов, бывшая для всех древних народов естественным мерилом времени, предполагала установление границ между однообразными врсменами года, и если мы не можем сейчас с полной определенностью сказать, как намечались такие границы нашими предками, это еще не означает, что их не было на самом деле.

    Намного ближе нам другая точка зрения, предполагавшая наличие в древнерусском языческом времяисчислении годовых единиц, считаемых от начала правлени князей, т.е. по "династическому" принципу (ее разделяли И.Д. Беляев, М.П. Погодин, И.И. Срезневский, Н.В. Степанов, М.Н. Тихомиров, И.Н. Данилсвский и др.). В нашем понимании, термин "династическая эра летосчисления" подразумевает не толъко летосчисление, ориентированное на смену правителей или целых властвующих династий; его смысл заключается в том, что счет лет начиналс относительно какого-то события и
    прерывался тогда, когда за ориентир принималось другое, более позднее происшествие. По сути дела, "династический" порядок счета лет предполагал периодическую смену начальных вех летосчисления и постоянную замену одной "династической" эры другой.

    Один из героев романа Вальтера Скотта "Антикварий", размышляя над особенностями исторического сознания, утверждал: "Те эры, от которых простой народ исчисляет время, всегда связаны с каким-либо периодом страха и бедствий... Эти события... были похожи не на спокойное течение оплодотворяющей землю реки, а на бешеный, стремительный бег разъяренного потока"2. Думается, что в отношении жителсй Киевской Руси подобная сентенция была бы несправедливой, так как в качестве исходных ориентиров летосчислени ими выбирались не только трагические, но и другие, самые разнообразные по форме и содержанию события. И сама ПВЛ, и прочие древнерусские письменные памятники донесли до нас это разнообразие. "Сказание о русских князьях", отразившееся в хронологическом перечне (6360 г.) и в погодном тексте ПВЛ, показывает, что в Киеве летосчислительными ориентирами были смены кияжений (см. подробнее главу 3), а княжеское летописаиие Святослава и Всеволода Ярославичей (см. 5.3, 5) доказывает, что таким же образом годы считались даже в XI столетии и не только в Киеве; более того, реликтовое проявление подобной "династической" эры отмечается и в XIII в. в галицко-волынском летописании3. Этот же способ счета отразился в одной из надписей XI в. в центральном нефе Киево-Софийского собора: "4 лЪта къняжилъ Святославъ" /Высоцкий, 42/, а также в традиции составления летопислых перечней.

    За пределами княжеских дворов одним из самых распространенных ориентиров относительноного летосчисления наверняка было начало или окончание строительства важных городс.ких объектов; позже, в христианскую эпоху, память об этом сохранилась в виде счета лет, ведущегося от создания церковных храмов4. Важнейшие военно-политические события также становились исходными точками языческого счета лет, свидетельство чему донесли до нас позднейшие русские писатели5. Такую же роль играли и аномальные природные явления6, трагические события в биографии выдающихся личностей7 и т.д., а в Новгороде, судя по грамотам на бересте, в XI в. счет лет велс от начала долговых обязательств8. Одним словом, эпохами "династического" летосчисления могли быть практически любые знаменательные происшествия.

    Широкая избирателъность эпохальных ориентиров "династического" счета обеспечивала простоту его употребления и способствовала его прочному

    55


     утверждению в сознании русских людей. Даже летописцы XI--XII вв., создававшие ПВЛ и старавшиеся подражать при этом византийской хронографической письменности, где исповедывался совершенно иной принцип летосчисления, невольно выдавали нам свое хорошее знакомство с "династическим" счетом времени, причем, не только при копировании старинных относительных датировок, но и в случае самостоятельного редакционного вмешательства в древний текст. Так, автор IIВЛ, соединяя не разбитые на годы сюжеты "Сказания о русских князьях" с византийско-болгарским летосчисленисм от С.М., вынужден был "разорвать" рассказ о призвании варягов на две годичные статьи (6367 и 6370 гг.), но при этом не удержался от типичного "династического" уточнени ("по дву же лЪту Синеусъ умре и братъ его Труворъ" /I, 20; II, 14/;см. 3.2). То же самое сделал и его "коллега", приверженец антиохийского счета лет от С.М., поместивший в 6360 г. известие о воцарении Михаила III, а в 6374 г. -- о нападении русских и при этом уточнивший, что русские князь "прииде въ 14 лЪто Михаила царя" /I, 21; II, 15/ (см. 3.1, 2). Наверное можно понять "оговорки" первоначальников ПВЛ, так как им приходилось все же решать нелегкую задачу согласования относительной и абсолютной хронологии, но тем удивительнее подобные казусы в работе летописных редакторов начала XII в., которые имели дело с практически законченной погодной формой текста; так, к примеру, игумен Сильвестр, меняя хронологию в годах княжения "вещего" Олега, для оправдания переноса его смерти из 6415 г. в 6420 г. прибегнул к выдумке о том, что князь "пребывьшю 4 лЪта [после похода в 6415 г. -- С.Ц.], на пягое лЪто помяну конь" /I, 38; II, 28/, а продолжатель Сильвестра, пускаясь в воспомииания о своем путешествии в Ладогу, датировал его "преже сих 4 лЪт" /I, 234; П, 224/ (см. 1.4 и 3.2).

    В дохристианское время погодный "династический" счет велся, чаще всего, в устной форме. Естественно, что его продолжительность не могла быть большой и превосходить размеры исторической памяти одного поколения людей; как раз это и побуждало к постоянному поиску новых, более современных исходных ориентиров летосчисления. Полнее всего, на наш взгляд, "алгоритм" смены "династических" эпох передает ППКВ Иакова-мниха, которая была списана с летописи начала XII в., но, тем не менее, выдерживала традиционную манеру дохристианской русской хронологии: здесь счет лет сначала ориентировалс на крещение Олъги, затем -- на смерть Святослава (между этими событиями интервал, примерно, в 10 лет), еще далее --на смерть Ярополка (менсе 10 лет), а последние известия представляли последовательное изложение событий от крещения Владимира ("на другое лЪто по крьщении", "на третиЪе <лето>", "на четвьртое лЪто", "а на пятое лЪто", "в девятое лЪто" /ППКВ, 21-22/). Примерно также и Нестор-агиограф в ходе изложения биографии Феодосия cначала вел счет времени от рождения своего героя ("осмый день" и "40 дьний"), потом выбрал ориентиром смерть его отца (через 13 лет), после описывал жизнь угодника "по остриженьи же матере... и по отврьжении всякоя мирьскыя печали" и далее еще несколько раз менял вехи относительного счета /ПЛДР XI-н.XII, 306, 308, 322/.

    К тому моменту, когда происходила первоначальная запиcь древнерусских до- и раннехристианских исторических сказаний, уже была утеряна точность и конкретность "династических годичных датировок, особенно тех, что были наиболее древними. В руках писателей конца Х-Х? в. оказывались, чаще всего, только самые общие хронологические сведения о событиях предшествующих десятилетий и столетий (очередность происшествий, итоговые суммы лет каких-то периодов истории и т.п.). Это обстоятелъство и определило "слитную" форму текста в письменных исторических сказаниях и употребление в них таких аморфных показаний, как "в лЪта си", "в се же время", "посемъ", "по сихъ же лЪтЪхъ" и т.п., каждое из которых скрывало забытую "династическую" годичную дату9. В более позднее время эти хронологические приемы становились своеобразным литературным штампом: так, например, черниговский летописец 70-80-х гг. XI в. был знаком, без сомнения, с точной погодной хронологией правлени Святослава Ярославича и его сыновей, но использовал при ее описании, все же, весьма расплывчагые показания (см. 5.3).

    Как будет сказано позже (см. 4.2), языческое календарное новогодие приходилос.ь на начало весны, однако события, становившиеся началом "династического" счета лет, часто не совпадали с этим периодом времени, так как случались и летом, и осенью, и даже в конце зимы за несколько дней перед началом нового года. В таких случаях за первый год "династической" эры принималс остаток текущего весеннего года и только в дальнейшем счете "династические" годы совпадали с календарными. Эта особенность "династического" летосчислени отмечалась у многих древних народов и нашла свое применение в известном "Каноне царей" Клавдия Птолемея (II в.). Ее остаточным проявлением в древнерусской исторической письменности было пренебрежительное отношение к относительным годичным показаниям, не содержащим целого числа лет; средневековыми отечественными хронологами такие показания подвергались весьма грубому "округлению", т.е. переводились в целое число лет. Наиболее простым и поэтому распространенным было полное игнорирование годичных остатков и их исключеиие из относительных хронологических расчетов, многочисленные примеры чему мы постоянно обнаруживаем в летописании XI-XII вв.10; впрочем, ненамного сложнее был иной способ "округления", когда месяцы и дни в относительиых "дробных" датах дополнялись до полных годов, о чсм опять же нам свидетельствует ПВЛ11. Значителъно реже русские летописцы показывают нам свою пунктуальность в относительном счете, например, в 6676 г. Ип.-Хл.: "Бысть же княжения его [Ростислава Мстиславича. -- С.Ц.] КиевЪ 50 лЪтъ без мЪсяца" /II, 532/ (здесь, правда, летописец-пунктуалист перепутал в числе лет цифру '~N' (50) с '~Q' (9); верная цифра указана в Л. /I, 353/).

    Только что описанная нами особенность дохристианского "династического" счета приводила к тому, что исходный год летосчисления был в этом счете не "нулевым", а первым. Другими словами, исконное древнерусское лстосчисление не подчинялось правилам линейного арифметического счета, что уже неоднократно отмечалось исследователями, предложившими именовать такое счисление "вклю-

    56


    чающим" (имелось в виду то, что год-эпоха "династического" счета включалс в число откладываемых от него лет). "Включающее" относительное летосчисление неоднократно проявляется в ПВЛ, причем, им владели почти все соучастники ее создания, относившиеся к разным поколениям древнерусской летописательной братии: летописец-киевлянин, живший в 70-е гг. XI в., дату разорения Новгорода Всеславом (статьи 6571 и 6574 гг.) высчитывал "включающим" счетом (см. 2.3); приверженец антиохийской эры и знаток ЛВ, определяя дату нападени Аскольда н Дира на Константинополь 6374 годом, пометил его 14 годом правлени Михаила III, что и согласуется, по правилам "включающего" счета, с его воцарением в 6360 г., и с этим расчетом полностью был согласен летописец Василий, редактор "антиохийского" хронолога; выдубицкий игумен Сильвестр, переписывая надгробный панегирик покровителю своего монастыря князю Всеволоду, определил срок его правления в Киеве 15 годами (статья 6601 г.) с учетом того, что первым годом из этих 15 был год его вокняжения (мартовский 6587 г.; см. 2.3); тот же автор год Уветичевского съезда (6608 г.) назвал вторым после окончания владимиро-волынской усобицы (6607 г.; см. 2.2), а год похода на половцев (6619 г.) вторым после знамения в Киево-Печерском монастыре в 6618 г. ("тако же и се явленье некоторое показывайте, ему же 613 быти, еже и бысть на 2-е бо лЪто, не сь ли ангелъ вожь бысть на иноплеменникы" /I, 285/). Даже те летописцы, которые привнесли в ПВЛ иной, линейно-армфметический способ относительного счета (так, "постмартовский" редактор начала XII в. вычел из 6601 г. 15 лет, чтобы определить врем вокняжения Всеволода в Киеве; см. 2.3), отступали от "династических" правил, видимо, только по ошибке или же в пылу редакционной работы, поскольку они же проявляли и верность старинным счетным традициям (так, тот же летописец "третьее лЪто" от 6583 г. определили как 6585 г.; см. 2.3). Впрочем, вольность в обращении с относительными датами позволяли себе и убежденные приверженцы "включающего" счета; например, Сильвестр обыкновенным арифметическим вычитанием 6562 номера года из мартовской даты 6622 г. определил интервал в 60 лет между смертью Ярослава Мудрого и смертью его внука Святополка (см. 3.1)12.

    Языческое древнерусское летосчисление совместилось с восточнохристианским счетом, с которым на Руси, судя по текстам дипломатических соглашений с Византией, впервые познакомились уже в начале X в. Несомненно также и то, что активное внедрение в Киевской Руси православных времяисчислительных норм долго осуществлялось путем неофициальных контактов русского населени с жителями соседних христианских стран. Именно поэтому в XI и XII вв. мы отмечаем на Руси проявление самых разнообразных хронологических элементов, многие из которых к этому времени уже перестали широко употребляться "старым" восточнохристианским миром. "Славянские рукописи, - писал по этому поводу В.В. Болотов, -- архаичными [хронологическими. -- С.Ц.] данными богаты так, как далеко не все греческие... Славяне и русские добывали греческие рукописи (переведенные потом на славянский язык) во время странствий по святым местам... Разумеется, греки не имели охоты именно те рукописи, которые были особенно нужны им самим, отдавать паломникам. Пришельцам дарили или продавали такие книги, в которых не было практической надобности. К этой категории... причисляли, конечно, и книги устарелые, содержавшие древнейший чин, замененный уже константинопольским"13.

    Окончательное становление восточнохристианских хронологических традиций совпадало со временем образования Киевской митрополии (конец X - начало XI в.). Не случайно поэтому "константинопольская (ромэйская) эра" летосчислени (от С.М. до Р.Х. 5509 лет), употреблявшаяся в это время в церковно-служебной практике Константинопольской патриархии, стала самой популярной на Руси в XI-XII вв., так как в Киеве были скопированы византийские образцы службы14. Православные священнослужители находили несколько причин предпочтения этой системы счета всем остальным: во-первых, по этой версии, Р.Х. совпадало в тем годом, в котором полагал божественную инкарнацию известнейший в христианском мире хронолог Дионисий Малый (VI в.); во-вторых, эпоха константинопольской эры (1.09.5509 г. до н.э.) была математически согласована с византийскими пасхальными циклами (начало отсчета Кругов Луны и Солнца в Константинополе в то время относилось к 1.03.5508 г. до н.э., т.е. приходилось на седьмой месяц первого года от С.М.), что позволяло достичь почти механической простоты в пасхальных расчетах; в третьих, эпоха этой эры с точностью до дня совпадала с началом одного из 15-летних индиктионных циклов, которые в Византии применялись в официальном государственном счете лет, и это давало возможность считать день Мироздания исходным днем отсчета индиктионов. Вряд ли, конечно, русские "благочисленники" XI-XII вв. понимали столь глубокий смысл константинопольской системы, однако большинство из них отдавали предпочтение именно ей. Особое ее место в древнерусском времяисчислении привело, в конечном итоге, к тому, что с XV-XVI вв. она приобрела статус официального счета лет Московского государства.

    Как и у византийцев, на Руси константинопольская эра в церковной службе совмещалась с индиктовым счетом. Если в Византийской империи индиктовое счисление имело не только ритуальное, но и практическое государственное значение, то в Киевской митрополии оно приобрело вид исключительного церковно-служебного действа; именно поэтому любое присутствие в древнерусском тексте индиктового числа можно считать несомненным признаком его церковного происхождения. Уже с IV в. римско-византийский индиктовый счет имел сентябрьскую "окраску" и в таком же виде он применялся и на Руси15, поэтому весьма странной кажется позиция многих исследователей древнерусской хронологии, отрицавших существование в XI-XII вв. сентябрьского времяисчисления, но признававших употребление индиктового счета (см. "Введение").

    Вызывает удивление и точка зрения Н.В. Степанова и А.Г. Кузьмина, считавших, что с индиктами было знакомо лишь весьма небольшое число русских людей XI-XII вв., самых образованных и настроенных прогречески, да и те нередко высчитывали их наобум, потому что правила индиктового

    57

    счета представляли себе весьма приблизительно16. Отсчет 15-летних циклов, празднование 1.09 нового церковного года и отправление в этот день особой службы были неотъемлимыми атрибутами служебной практики восточнохристианской церкви, строго чтимыми и в поместных церквях Киевской митрополии, из чего ясно, что в суть ритуала было посвящено большое количество людей -- белое и черное духовенство, клирошане и прихожане. Другое дело, что в неслужебной "светской" литературе XI - начала XII в. (летописание, агиография и пр.) применение этого хронологического элемента не считалось обязательным и поэтому встречается довольно редко, но каждый такой случай сопровождается свидетельствами вполне осознанного и безусловно точного, по мнению сочинителей, употребления индиктов. Так, на примере ПВЛ мы видим, что летописец второй половины XI в. для расчета индиктов применял перевод антиохийских лет от С.М. в годы от Р.Х. (см. далее), тмутараканский автор 80-х гг. XI в. и его переяславский "коллега", живший во втором десятилетии XII в., умели безукоризненно совмещать сентябрьские индиктовые. годы с ультрамартовскими константинопольскими годами (в статьях 6582 и 6604 гг.; см. Главы 2 и 5), а применявший постмартовское счисление киево-печерский автор начала XII в. к своим "ошибочным", с точки зрения константинопольского счета, годам прибавлял, тем не менее, совершенно верные индиктовые числа, чем и ввел в заблуждение позднейших редакторов, которые посчитали безошибочными номера лет от С.М., но выбросили из текста "неверные", по их мнению, номера индиктов (именно поэтому в постмартовских статьях 6615 и 6620 гг. ПВЛ есть слово "индикт", но не осталось чисел /I, 281; II, 273/). Сильвестр, составитель редакций ПВЛ 1116 и 1122-1123 гг., вообще предстает перед нами блестящим знатоком правил индиктового счета: он умело, хотя и небезошибочно, использовал для составления погодной сетки индиктовые показания ХГА и русско-византийских договоров (см. 3.2), подвергал решительным изменениям индиктовые расчеты своих предшественников, если они не соответствовали его кон-стантинопольско-мартовской схеме счета (в статье 6360 г.), самостоятельно высчитывал номера индиктов, переписывая старинные записи Выдубицкого монастыря (6601 г.) и, наконец, поместил ин-диктовое число в авторскую приписку (6618 г.)17.

    Методику расчетов индиктов исчерпывающе описал в 30-е гг. XII в. новгородский диакон Кирик: "Егда же хощеши увЪдати, которое лЪто индикта, разложи вс лЪта от зачала твари мира сего по 15, да что ти ся избудеть послЪдняго круга, то есть лЪто индикта: аще 1, то 1, аще ли двЪ лЪтЪ, то въторое лЪто будеть индиктъ, аще ли 15, то есть 5-е надесяте, и пакы начни от пръваго" /УЧ, 178/, т.е. расчет производился так:

    I = |N/15|

    где I -- номер индикта, N -- номер константинопольского сентябрьского года от С.М., а скобки | | означают, что результатом был остаток деления. Если древнерусские писатели и допускали ошибки в индиктовых обозначениях, как утверждали

    Н.В. Степанов и А.Г. Кузьмин, то происходило это отнюдь не по причине плохого знания правил счета, а потому что в их вычислениях место N занимал не константинопольский, а какой-то иной год. Самый наглядный пример такой "ошибки" содержит переложение ЛВ в РК, где датировки патриарха Никифора сопровождались индиктовыми числами, которые высчитывал сам переписчик книги (это ясно из того, что ни в греческом тексте, ни в прочих славянских списках ЛВ индиктовых дат нет). Не будучи посвященным в правила антиохийского летосчисления, которое и применялось автором ЛВ, рязанский "книжник" все абсолютные даты "Хронографикона" считал константинопольскими и вычислял для них индиктовые номера так, как полагала указанная выше формула. При этом его не смущало то обстоятельство, что даты ЛВ, исчисляемые от Р.Х., опровергали его расчеты, например: "Преставление Кос-тянтина царя бысть въ 5 индикта, от начала мира въ лЪто 6305, а от Спаса же нашего и Бога лЪт 805"18; для 805 г. от Р.Х. следовало указать 13 индикт.

    Не менее древней, чем константинопольская, а в некоторых регионах Руси и более древней была летосчислительная система, полагавшая от С.М. до Р.Х. 5505 лет. А.Г. Кузьмин, первым отметивший ее применение в ПВЛ, не совсем удачно, на наш взгляд, назвал ее "старовизантийской"19. Ее истоки, действительно, теряются в глубокой христианской древности, но достоверно известно, что в IX-X вв. она применялась в византийской и болгарской письменности20, поэтому вернее будет называть ее "византийско-болгарской". Ее употребление в русском счете времени не является пока общепризнанным фактом, и поэтому мы перечислим далее случаи обнаружения византийско-болгарской эры в древнерусских письменных памятниках, за исключением тех, что были уже указаны А.Г.Кузьминым и в предыдущих главах этой книги:

    1. В Вск. и Псковской 1-й летописи известия об астрономических явлениях 1091 г. (солнечное затмение и метеор), датированные в ПВЛ 6599 г., отнесены к 6596 г.21, что выявляет их византийско-болгарскую принадлежность.

    2. Признаки этой же эры сохранились в нескольких хронологических артефактах новгородских летописей (6553 и 6607 гг. НПЛ, НЧЛ и СПЛ; см. подробнее 5.2).

    3. Наконец, реликтовые проявления византийско-болгарского счета лет наблюдаются и в поздних письменных памятниках. Так, например, в "Слове на Успение св. владычицы Богородицы" (в Чудовском сборнике XIV в.) день Благовещения (25.03) называется неделей (воскресением) /СДЯ, I, 1746/, что было в 4 г. до н.э. или в 5505 г. от С.М. Это календарно-недельное показание закрепилось во многих рукописях XVI-XVII вв. (кстати, в одной из них прямо указывалось, что "в лЪто 5505, ... месяца декабря въ 25 день... родис Господь наш") и, в конце концов, вошло даже в текст печатной Следованной Псалтири22.

    На примере ПВЛ мы убедились, что источником появления византийско-болгарской эры в Древней Руси было болгарское лунное летосчисление (см. главу 3). Для русских компутистов XI-XII вв. 12-летний болгарский лунный цикл был непонятен, и поэтому, позаимствовав у западных соседей один из элементов их летосчисления (интервал в 5505 лет

    58


    от С.М. до Р.Х.), они совместили его с солнечным типом календаря и с 19-летним пасхальным циклом. Это хорошо прослеживается на примере древнейшего хронологического пласта ПВЛ: до тех пор, пока первоначальный составитель летописи целиком полагался на даты болгарского источника типа "Историкии за Бога вкратце", он неосознанно копировал их лунный вид (6367, 6370, 6377, 6406 и 6415 гг.), но когда источник не имел нужной информации или же оказалс исчерпанным, летописцу приходилось самому высчитывать византийско-болгарские даты и он делал это по правилам солнечной хронологии.

    Третьей восточнохристианской летосчислительной системой в Древней Руси была так называемая антиохийская эра, созданная еще в III в. Секстом Юлием Африканским, который полагал между С.М. и Р.Х. 5500 лет23. Впервые ее применение в старинной русской письменности отметили исследователи XVIII в.24, а позже было признано ее широкое использование в летосчислении славянских народов.

    Посетивший Россию в 1654-1656 гг. антиохийский патриарх Макарий был озадачен вопросом одного из своих русских собеседников, который пожелал узнать, почему в одних случаях Р.Х. полагают в 5508 г. от С.М., а в других -- в 5500 г.; сановному гостю самому представлялось загадочным частое употребление в русской письменности XVI-XVII вв. архаичного счета лет, придуманного его далеким предшественником Юлием Африканским, тогда как весь остальной православный мир давно уже отдавал предпочтение константинопольскому летосчислению25. Приглядевшись внимательней, патриарх Макарий заметил бы, что в его врем антиохийская ара применялась русскими писателями скорее в ритуальном, а не практическом значении, в форме механически бездумного копирования старинных хронологических элементов, но не как результат самостоятельных и вполне осознанных расчетов26.

    Совсем иначе обстояло дело в эпоху создания ПВЛ. Один из ее составителей не ограничился простой перепиской антиохийских дат ЛВ и РФ, но и взялс создавать на их основе годичную шкалу для датировки византийских, болгарских и, главным образом, русских исторических событий (даты 6360, 6366, 6374, 6463, 6477 и др.; см. главу 3). Более того, начальную антиохийскую дату своего свода (6360 г.) он сопроводил 8 номером индикта, избежав характерной для древнерусских писателей ошибки. Этот летописец, следовательно, умел верно совмещать шкалы-деления двух летосчислителышх линий (антиохийской и константинопольской индиктовой) и делал это, как он сам указал, через их приведение к "общему знаменателю", т.е. через их пересчет на годы от Р.Х. ("въ лЪто 6360, ... наченшю Михаилу царствовати; ... а отъ Христова Рождества до Коньстянтина лЪт 318, от Костянтина же до Михаила сего лЪт 542" /I, 17; II, 13/). Таким образом, индикт в данном случае высчитывался так:

    I=(N-5500-312)/15

    где 312 -- год от Р.Х., который с IV в. принимался христианами за начало отсчета 15-летних индиктионов.

    На подобные размышления наводит и антиохийская календарно-недельна дата смерти полоцкого князя Всеслава Брячиславича в статье 6609 г. Л. ("месяца априля въ 14 день, ... въ среду" /I, 274/; см. 2.1). Понятно, что рассчитать это показание по правилам константинопольского счета можно было только в том случае, если бы номер года был 6617, значит и здесь проводилась целенаправленная синхронизация антиохийских лет и константинопольских пасхальных терминов через их перевод на годы от Р.Х.

    В Изб. 1073 г. встречается единственное в древнерусской письменности упоминание об эре Анниана (от С.М. до Р.Х. 5493 года), что определяетс по номерам пасхальных терминов, сопровождающих дату Воскресения Христова: "Въ лЪто 5534, Слъньцю же бЪ лЪто 5, ЛунЪ же 14" /Изб. 1073, 2486/;очевидно, что в практическом летосчислении эта эра не применялась. Из переводных сочинений древнерусским "книжникам" XI--XII вв. была известна еще и эра, полагавшая Р.Х. в 5967 г. от С.М.27, но и она практически на Руси не употреблялась, так как существенно расходилась с константинопольским хронологическим порядком, а это по тем временам было недопустимым. Дело в том, что любой писатель-хронолог, какой бы эре летосчислени он ни был привержен, не мог обойтись без константинопольских правил определени Пасхи и недельного расписания (см. о них 4.4, 5), так как архаичные восточнохристианские системы времяисчисления, к каковым относились и византийско-болгарская, и антиохийская, таких правил не предусматривали. Это обстоятельство заставляло древнерусских компутистов помнить не только основы своих излюбленных систем, но и методы их согласования с календарно-недельны счетом, основанным на константинопольских пасхальных терминах. Для того, чтобы определить, к примеру, недельное показание в только что указанной дате смерти Всеслава, летописец, считавший время антиохийскими годами, должен был руководствоватьс календарно-недельным расписанием константинопольского 6617 г., синхронного 6609 антиохийскому году. Получалось, что в представлении русских летописцев того времени Р.Х. во всех трех эрах выпадало на один и тот же год (табл. XVIII), но время Мироздания определялось в них различно. Именно поэтому стоит возразить Я.С. Лурье, утверждавшему, что во всех древнерусских эрах синхронной была начальная точка летосчисления (С.М.)28. Впрочем, иногда, как, например, в процитированной выше дате Благовещени из "Слова на Успение св. владычицы Богородицы", достигалась синхронизаци иного рода: здесь был выбран византийско-болгарский интервал лет от С.М. до Р.Х., но календарное расписание года, в котором появился на свет Исус Христос, определено не по 5508, а по 5505 константинопольскому году, т.е., по сути, были приравнены во времени начальные годы обеих эр, отчего они тремя годами разошлись в датировке новозаветного события. Впрочем, и тот, и другой путь синхронизации, с точки зрения исторической хронологии, были ошибочными и далекими от реального соотношения православных эр; русские переводчики и писатели не понимали, к примеру, того, что "Хронографикон" патриарха Никифора только формально придерживался антиохийского счета лет, тогда как

    59

    фактически его автор считал годы по эре Анниана (от С.М. до Р.Х., как оно полагалось в константинопольской эре, 5493 года)29.

    В эпоху создания ПВЛ восточнохристианское летосчисление употреблялось на Руси преимущественно в церковно-служебной.практике и в письменности, все разновидности которой были подконтрольны церковной организации. Важного светского, государственного или тем более общенародного значения оно тогда еще не приобрело, примером чему может служить княжеское летописание Святославичей и Всеволодовичей-во второй половине XI - начале XII в., ведущееся по правилам "династического" счета лет. Ни в коем случае нельзя считать, однако, что оно было изолированным от русской жизни явлением и имело узкие сословные границы употребления. Это ясно хотя бы из того, что летосчисление от С.М. довольно быстро обогащалось элементами дохристианской древнерусской хронологии, тем самым все более отдаляясь от канонических православных стандартов.

    В этом отношении ПВЛ представляет собой настоящий сборник иллюстраций. О блестящем знании ее соавторами разнообразных приемов старинного "династического" счета лет мы уже говорили, но, кроме того, они же выработали и внедрили в древнерусскую письменность два конкретных приема соединения относительного языческого и абсолютного христианского времяисчислений. Первый -- перебивка "слитного" (т.е. непогодного) исторического рассказа отдельными датами от С.М. -- применялся "началником" ПВЛ, объединившим русские исторические сказания с византийско-болгарским летосчислением, а также летописцем, соединявшим "Сказание о христианстве на Руси" с антиохийской хронологией (см. 3.1, 2). Как правило, этот метод не приводил к грубым нарушениям в очередности изложения происшествий, но его следствием была "спрессовка" разновременных исторических событий вокруг отдельных хронологических вех. Именно така картина наблюдается в начальной части текста младшего извода НПЛ, где разбивка слитного рассказа "Сказания о русских князьях" датами, позаимствованными компилятором из Хронографической Палеи, вызвала несуразную концентрацию событий самых разных эпох в пределах годичных статей: например, в статье 6362 г. Ком., Ак. и Толст, оказались совмещенными сюжеты об основании Киева, о нападении русских на Константинополь при Михаиле III, о дани хазарам, о призвании варягов, о захвате Киева Олегом и Игорем и даже о рождении Святослава /НПЛ, 104-107/, т.е. ее хронологический диапазон, с одной стороны уходил в восточнославянскую древность, а, с другой, достигал середины X в.

    Иную методику совмещения двух хронологических традиций применял игумен Сильвестр. Он так же, как и его предшественники, вставлял в текст годичные номера, позаимствованные из русско-византийских дипломатических документов и из индиктовых показаний ХГА, что приводило к частичному перемещению событий (см. главу 3); однако при этом он старался еще и максимально "раздробить" "спрессованные" участки редактируемого текста, растянуть их по годичной шкале и тем самым придать произведению законченную форму погодной хроники. Хронологическое "дробление" сюжетов Сильвестр осуществлял по смысловому принципу: так, если Олег вокняжился в Киеве в 6390 г., то первоначально слитые с этой датой известия (походы Олега на древлян, северян и радимичей) он "раздробил" соответственно на 6391, 6392 и 6393 гг. и т.д. Кроме того, каждое новое княжение отмечалось новым годом (Олег умер в 6420 г., значит Игорь начал править с 6421 г. и т.д.), что, кстати было данью "династической" традиции счета. Результатом "дробления" было еще и появление "пустых" лет, для заполнения которых у редактора просто-напросто не хватало исторической информации но которые были нужны для придания тексту благопристойного хронографического вида30.

    Оба описанных метода ("разбивка" и "растяжение" относительных датирующих показаний применялись и позднейшими летописцами при включении в своды литературных произведений, имеющих "слитный" текст. В случае же с ПВЛ мы можем признать, что они не способствовали созданию правдивой хронологической картины, а лишь помогали оформлению летописного текста на манер византийских хронографических сочинений. Впрочем, вопрос о достоверности хронологии русских известий начальной части ПВЛ (от призвания варягов до крещени Ольги) вообще неуместен, так как уже первоначальный ее ориентир (синхронизаци прихода Рюрика на Русь с воцарением императора Михаила III) был выбран летописцами XI в. произвольно; с одной стороны, у них имелись "немые" в смысле абсолютной хронологии сюжеты "Сказания о русских князьях", с другой, -- сообщение какой-то переведенной на славянский язык греческой хроники (ХГА?) о первом нападении русских на Константинополь при Михаиле, что и дало повод компиляторам посчитать Рюрика, первого из героев "Сказания...", современником этого византийского монарха.

    4.2. ДРЕВНЕРУССКИЕ КАЛЕНДАРНЫЕ СИСТЕМЫ

    Календарные хронологические артефакты ПВЛ вместе с показаниями других древнерусских источников представляют нам картину довольно замысловатого сочетания языческих и христианских элементов. К сожалению, древнерусска письменность донесла до нас только разрозненные и изрядно искаженные элементы языческого календаря, которые весьма трудно связать в единую цельную реконструкцию. Надо признать поэтому, что вряд ли уже когда дохристианские календарные системы нам удастся восстановить в полном и детальном виде. Из всех известных к сегодняшнему дню таких реконструкций наибольшего доверия заслуживает схема Н.В.Степанова31, но и ее следует воспринимать скорее целиком, а не в деталях, многие из которых вызывают сомнение.

    Самым убедительным и не требующим каких-либо дополнительных аргументов являлся выод

    60


    Н.В. Степанова о том, что календарное счисление в дохристианской Руси имело лунно-солнечный характер32. Не вызывает сомнений и мысль о том, что календарные годы начинались весной33 . Совершенно очевидно и то, что в состав календарного года входили сезонные, месячные и дневные единицы учета времени. Каким образом наши далекие предки определяли границы четырех сезонов ("вселетных времен"), нам неясно. Скорее всего, каких-то четких сезонных разграничений до конца X в. на Руси не было, и в каждом году продолжительность времен года была различной и зависела, в первую очередь, от природно-климатических факторов, а не от счета месяцев. По всей видимости, именно на это указывает удивительная дата из статьи 6623 г. НПЛ: "А на осень прЪставися Олегъ, ... августа въ 1" /НПЛ, 20, 204/; христианские календарные нормы никак не могли позволить отнести первый день августа к осени, и поэтому нам остается только предполагать, что новгородский летописец начала XII в., наблюдая августовское похолодание 1115 г. и отмечая ранние признаки увядания природы, поддался старинному обычаю определять смену сезонов визуальным способом. Если это было действительно так, то выходит, что "вселетные времена" не были связаны в языческом календаре со счетом месяцев34.

    Самих же месяцев в обыкновенном календарном году было 12. Их полный перечень и последовательность донесло до нас Галицкое Евангелие-тетр (1144 г.): сухий, березозол, травный, изок, чернен, зарев, рюен, листопад, труден, студеный, просинец, сечень35. Их позднейшая синхронизация с юлианскими месяцами совсем не означает того, что в языческую эпоху они имели такую же величину, как и месяцы христианского календаря и полностью совпадали с их расположением в пределах года (подробнее об этом см. далее).

    Скорее всего, счет дней в пределах древнерусских месяцев начинался от новолуния (точнее, от неомении), как и в большинстве известных нам древних лунно-солнечных календарей36. На это вроде бы указывает любопытнейшая деталь весьма подробной и сложной датировки прихода князя Святослава Ольговича в Новгород в статье 6644 г. Син: "Месяца июля въ 19, преже 14 каланда августа, въ неделю, на сборъ святыя Еуфимие, въ 3 час дне, а Луне небеснЪй въ 19 день [курсив мой. -С.Ц.]", причем, очевидно, что эта деталь восходит к древнейшей первооснове НПЛ, так как присутствует и в списках младшего извода в отличие от прочих хронологических элементов /НПЛ, 24, 209/. Вполне возможно, что внутри лунных месяцев дни группировались в промежуточные семидневные циклы, отражающие лунные фазы; так, например, этнографически у восточных славян в месяцах прослеживались четыре периода ("нарождение", т.е. новолуние, "новый перекрой" -- первая четверть, "ущерб" -- полнолуние и "ветхий перекрой" -- последняя четверть, после чего наступали "межи" --время между двум месяцами)37. Впрочем, легко можно догадаться о том, что знание возраста Луны на тот или иной день года не могло быть уделом большого числа древнерусских жителей, и поэтому лунный счет дней чаще всего заменялся иным. Это был относительный отсчет от какого-либо события, представлявший собой полную аналогию описанному ранее "династическому" счету лет. Его характе-

    ристику мы можем составить при помощи древнерусских письменных памятников, сохранивших его в виде реликтов. В нем также, как и в летосчислении, в качестве исходных точек отсчета использовались самые разнообразные события, применялось округление дробных единиц счета (речь идет о месяцах)38 и, наконец, употреблялся "включающий" счет39.

    Нас не может устроить, однако, предложенная Н.В. Степановым математическа модель структуры дохристианского древнерусского календаря, которую он, полагаясь, большей частью, на сведения УЧ, представил следующим образом. В обыкновенных календарных годах чередовались, якобы, месяцы величиной в 28 и 29 дней, т.е. продолжительность таких лет составляла 342 дня (28 * 6 + 29 * 6); в эмболисмических годах к этому числу дней добавлялся еще 13 месяц величиной в 29 дней. "Древнерусский лунно-солнечный цикл", по мысли Н.В. Степанова, состоял из четырех лет, из них три первых были простыми, а четвертый -- эмболисмическим, всего, таким образом, в цикл входило 1397 дней (342* 3 + 371). Если принять эту схему, то останется непонятным, каким образом наши предки могли удерживать новогодие в пределах весны, так как в четырех тропических годах насчитывалось совершенно иное число дней (1460), а это значит, что за каждую четырехлетку блуждающий древнерусский календарь смещался почти на 70 суток по отношению к солнечному времени, что, естественно, не позволяло даже приблизительно согласовывать его с сезонами. Неясно также, каким образом величина года в 342 дня обеспечивала совпадение ново-годи и первых месячных дней с новолуниями, так как 12 лунных месяцев насчитывают 354 дня. Понятно, что с точки зрения астрономо-математической хронологии степановская реконструкция не выдерживает критики.

    Мы предлагаем иную модель реконструкции дохристианского древнерусского лунно-солнечного календаря, смутное воспоминание о котором содержится, на наш взгляд, в тех же самых фразах Кирика, к которым так неудачно обращалс Н.В. Степанов: "ВЪсто да есть, яко въ единомъ лЪтЪ кьнижных [т.е. солнечных. -- С.Ц.) мЪсяцевъ 12, а небесных Лунъ исходить 12 ЛунЪ, а 13 ЛунЪ исходить 11 день и в томъ на четвертое лЪто прибудеть Луна 13. А по 4 недели чтутс въ мЪсяць 13 мЪсяци, полъни от года да до года и один день" /УЧ, 184-186/. В начале этого фрагмента, как верно догадался Н.В. Степанов, описывается 11-суточная разница между солнечными и лунными годами (365 - 354 = 11), в его окончании -- величина эмболисмических месяцев, но среднюю его часть следует трактовать совсем не так, как это сделал наш предшественник. Говоря о том, что "на четвертое лЪто прибудеть Луна 13<-я>", новгородский автор 30-х гг. XII в. имел в виду то, что дополнительный месяц занимал промежуточное место между третьим и четвертым лунными годами, т.е. он излагал не "четырехлетний древнерусский лунно-солнечный цикл", как считал Н.В. Степанов, а самую архаичную и примитивную модель лунно-солнечного календаря, в исторической хронологии именуемую "триэтеридой": два обычных лунных года, каждый длиной в 354 дня (6 месяцев по 29 дней + 6 месяцев но 30 дней) + эмболисмический год в 383 дня (354

    61

    + 29). Таким образом, в цикле будет 1091 день, что примерно соответствует солнечной трехлетке (1095 дней).

    Интересно, что и в хронологических статьях Изб. 1073 г. также вполне определенно излагается не цикл Метона, как это следовало бы сделать, описыва греческий, александрийский и македонский календари, а триэтерида: "Бывает по 3 лЪтЪхъ вълазьный мЪсяць, събираемъ деньми 33, трийна-десятьный" /Изб. 1073, 249в/.

    Триэтерида использовалась почти всеми народами, употреблявшими лунно-солнечный календарь, прежде чем они перешли к более сложным и совершенным календарно-математическим моделям (8-летний цикл, 19-летний цикл и т.д.). Вне сомнения, автор УЧ, как истинный христианский хроно-лог-пасхалист, был приверженцем 19-летнего лунно-солнечного цикла Метона (см. 4.4), но национальная языческая традици сказалась на его воззрениях, и поэтому 19-летку он представлял как чередование трехлетних циклов (шесть трехлетних циклов по 1091 дню + 19-й год в 383 дня)40. Тем самым русский сочинитель XII столетия ненароком выдал нам одну из тайн древнерусского языческого календарного счисления, глубоко скрытого от нас. мраком времени и почти полностью уничтоженного поздними инородными напластованиями.

    Мы можем догадываться о том, что в Киевской Руси применение триэтериды вряд ли сопровождалось повсеместным знанием и пониманием ее астро-номо-математической сути, т.е. дело обстояло так, как говорилось в одном из популярных изречений Менандра: "ВЪщати умЪють мнози, а разумЪвати не вси" /СДЯ, II, 310а/. Скорее всего, этот цикл основывался на визуальных наблюдениях и практическом осмыслении природных явлений: в самом деле, сдвижка сезонов по отношению к календарному лунному счислению на протяжении двух лет относительно невелика (22 дня), но на третий год она становится заметной даже несведущему в астрономии человеку, что вызывает потребность в корректировке времяисчисления. Кстати, мы совсем не знаем, как назывался дополнительный 13-й ("вълазьный", как обозначил его составитель Изб. 1073 г.) месяц и в какую часть года он вставлялс (в середину или в его окончание)41.

    С конца X в. старинные календарные формы уступают место христианским системам, в основании которых было заложено солнечное времяисчисление. В IV в. христианская церковь приняла юлианский календарь и приспособила под его структуру свои праздничные и служебные циклы. Ко времени христианизации Руси эта календарная форма уже полностью утратила свой "классический" вид и дополнилась элементами, упрощавшими ее практическое употребление. Не удивительно поэтому, что древнеримская форма юлианского календаря не получила здесь широкого распространения, а редкие случаи ее применения могут считатьс своеобразной формой литературного щегольства42.

    Внедрение солнечного юлианского времяисчисления конечно же привело к изменениям в русских хронологических представлениях. Прежде всего, это проявилось в утверждении новой стабильной 12-месячной структуры календарного года и в окончательном вытеснении лунно-солнечной триэтериды, допускавшей периодическое включение 13 месяца; даже само название этого месяца кануло в лету и уже в 30-е гг. XII в. не было известно такому выдающемуся знатоку хронологии, каким был Кирик. Для обозначения месяцев русские писатели XI-XII вв. стали использовать римско-юлианские названия, позаимствованные из христианской церковно-служебной практики. Правда, в то время полного отказа от старой системы наименований месяцев не произошло; это ясно и из описанных выше случаев их употребления в церковно-служебных книгах (см. прим. 44), и из того, что солнечные юлианские месяцы русские авторы называли "книжными", подчеркивая тем самым их исключительно письменное, но не бытовое применение43. Новые традиции, все же, брали свое и национальные языческие элементы постепенно утрачивали своеобразие, превращаясь в подобие иностранных единиц учета времени: так, переписчик ОЕ, новгородский диакон Григорий, в середине XI в. полностью синхронизировал языческий месяц просинец с юлианским январем, а зарев -- с августом, хотя истинные лунно-солнечные месяцы просинец и зарев, кроме того, что имели другую величину, могли приходиться соответственно на вторую половину декабря и июля или же на первую половину февраля и сентября; точно также поступили и западнорусский летописец Василий в конце XI в., приравнявший грудень к ноябрю, и киевский переписчик стихиров в середине XII в., не видевший разницы между сеченем и февралем. Эти примеры показывают не столько живучесть старинных способов времяисчисления, сколько утрату их первоначального лунно-солнечного содержания, их медленное, но неуклонное вытеснение из бытового счета времени христианскими элементами и постепенное превращение в своеобразную литературную отделку солнечных "книжных" (на самом деле, уже не книжных, а повседневных) месяцев44.

    Другим важным последствием появления христианских хронологических новшеств на Руси стала стабилизация в соотношении сезонов и месяцев года, которое как раз в XI в. и приобретает всем нам хорошо известную схему (четыре сезона по три месяца каждый)45. В древнерусских источниках мы не замечаем каких-либо частых и систематических отступлений от этой схемы или проявления ее подвижного характера. Исключение представляет лишь определение границ начального годового сезона. Так, сопоставл между собой мартовский (6619 г. Ип.-Хл.) и постмартовский (6618 г. всех списков) рассказы ПВЛ о походе русских князей на Дон (см. 1.2), мы замечаем, что первый из них относит начало военной экспедиции ко второй неделе Великого поста, т.е. к 26.02.1111 г., но во втором говорится: "Идоша веснЪна половцЪ [курсив мой. --С.Ц.]" /I, 284; II, 260, 266/, т.е. весна могла начинаться еще в феврале. Как выяснится позже (см. 4.3), подвижность зимне-весенней границы определялась использованием "великопостного" новогодия. По мнению А.А. Шахматова, сезонные датирующие показания древнерусских источников указывают на то, что исторические записи были сделаны не современниками и очевидцами событий, а совсем другими людьми "по припоминаниям"46. Вероятно, так и было в тех случаях, когда создавались литературные произведения, жанровая специфика которых не требовала точности в описании

    62


    исторических событий, в связи с чем авторы ограничивались неконкретными датировками. Что же касается летописания и бытовой письменности, то их сезонные датировки довольно часто совмещались с точнейшими хронологическими элементами, которые трудно бы было восстановить по памяти или же они сопровождались детальным, а иногда даже мелочным описанием событий, сделанным, несомненно, по горячим следам происшествий47. Понятно, что в этом случае мы имеем дело не с позднейшими датирующими записями, а с проявлением упрощенной формы датирования, возникшей еще в дохристианское время.

    Наконец, третьим существенным изменением календарного времяисчисления, происшедшим в конце X - начале XI в., было постепенное вытеснение языческого относительного счета дней юлианским. На Руси, однако, в это время юлианский счет не имел самостоятельного значения и применялся в соединении с двум другими (святочный и пасхальный). Конечно же, в русской письменности тех столетий встречаются случаи автономного употребления юлианских дневных единиц, даже в записях несомненно церковного происхождения48, но они должны восприниматься, скорее, не как правило, а как исключение из счетного стандарта. В дошедшем до нас литературном материале XI-XII вв., в том числе и в ПВЛ, многие первоначальные святочно- и пасхально-юлианские даты уже утратили свой оригинальный вид под пером позднейших переписчиков и редакторов49, что создает видимость преобладания "чистых" юлианских календарных дат над смешанными. Обманчивость такого впечатления выявлялась тогда, когда летописные артефакты ПВЛ позволяли нам реконструировать хронологические факты, первоначально содержавшие святочные и пасхальные элементы (6504, 6562, 6582-6584, 6594, 6601, 6613, 6614-6617, 6620-6623 и 6629гг.); относительно небольшое число таких случаев объясняется только тем, что хронологические показания дошли до нас изрядно деформированными. Можно, по-видимому, согласиться с выводом А.А. Шахматова о том, что наличие или отсутствие в древнерусских датах церковных элементов является верным признаком их первичности или редакционного изменения50.

    Святцы (церконно-служебный календарь с годичным расписанием непсредвижных христианских праздников) уже сами по себе представляли соединение праздничного порядка с днями юлианского года, т.е. своеобразный табель-календарь, который практически не требовал от древнерусских хронологов проведения "велемудрых" расчетов и значительно облегчал датирование тех или иных событий. Простота и удобство святочного датирования и, в то же время, его каноничность, сделали этот способ счета дней самым популярным на Руси в XI-XII вв. Мало того, что мы обнаруживаем его в самых различных видах древнерусской письменности (летописание, агиография, патристика, актовые грамоты и т.д.), мы еще наблюдаем его многофункциональное назначение. Так, по святцам осуществлялось точное дневное датирование, исключавшее даже и юлианские элементы как ненужный "довесок"51. Не имея, видимо, возможности или желания постоянно заглядывать в святочный календарь, древнерусские авторы вели и относительный счет дней от

    наиболее примечательных святочных дат и даже использовали его для определени недельных обозначений, что, вообще-то, относилось к компетенции пасхального календаря52; относительный святочный счет охватывал иногда длительные "времени разстояния"53. Нестор-агиограф, наконец, использовал святцы для усиления драматической коллизии своего сочинения; в уста ожидающего смерти Глеба он вложил такие слова: "Се бо, о, Владыко, яко древле в сии день Захарья заколенъ бысть предъ требникомь твоимъ, иже ныне азъ закланъ быхъ пред тобою, Господи" /ЖБГ, 11/, тем самым иносказательно намекая на то. что в день убийства Глеба (5.09) святочный календарь показывал память пророка Захарии, родителя св. Иоанна Предтечи. Показательно и то, что бытовые народные календари до XVIII в. также чаще всего приобретали святочную форму54.

    Именно в этой святочной "оболочке" чаще всего и применялся юлианский счет дней. ПВЛ дает нам несколько весьма характерных свидетельств того, как юлианские числа дней, предшествовавших или последующих "благовестям", высчитывались по святочным обозначениям. Так, в статье 6576 г. (в Р.-МАк. 6575 г.) дата освобождения Всеслава Брячиславича восставшими киевлянами ("въ 15 день сентября'') была определена одним из редакторов Киево-Печерского свода середины 70-х гг. XI в. на основании того, что в редактируемом тексте рассказывалось, как накануне избавления от плена, "в день... Въздвиженья", полоцкий князь воздал молитву Честному Кресту Господнему /I, 171-172; II, 161/, точно так же битва на Желани была датирована "мЪсяца иуля въ 23" в связи с тем, что "наутрия же въ 24 <июля>, въ святою мученику Бориса и ГлЪба, бысть плачь великъ в градЪ [Киеве но поводу поражения русских в битве. -- С.Ц.]" /I, 222; II, 212-213/; все юлианские числа в рассказе о перенесении мощей Феодосия в 6599 г. ориентированы на начальное святочное показание этой статьи "и приспЪвшю празднику Успенья БогородицЪ треми деньми" /I, 209; II, 200/, наконец, первоначальна святочная дата киевского пожара, содержавшаяся в статье 6632 г. редакции ПВЛ конца 20-х гг. XII в. ("погорЪ Подолье все на канунъ святого Рожества Ивана Крестителя и Предътеча, въ утрий же день погорЪ Гора" /II, 288/), повлияла на появление юлианских дат в соответствующем известии владимиро-суздальских летописей конца XII -- начала XIII в.: "МЪсяца июня въ 23 день и в 24 на Рожество Иоана Предтечи" /I, 293/.

    Несомненно, что подобные календарные функции святцев во многом определялись церковной времяисчислительной практикой, где и отношении важнейших непередвижных христианских праздников использовались такие календарные единицы, как "канун" (день, предшествующий празднику; по современной церковной терминологии, "предпразднество", которое в некоторых случаях достигает четырех-пяти дней), "напразднество" (от одного до восьми дней, последующих за праздником, "попразднество") и "докончание" (конец "попразднества", "отдание")55. Однако ни в одной другой христианской стране применение тех же служебных норм не придавало святочному датированию такого важного, как в Древней Руси, значения в календарном

    63

    времяисчислении и уж тем более не приводило к его преобладанию над юлианским счетом дней. Это объясняется, видимо, тем, что святцы были восприняты древнерусскими хронологами как подходящая основа для применения языческой традиции относительного счета дней; в самом деле, календарный перечень христианских святых, мучеников и угодников представлял собой, по сути, список начальных ориентиров относительного дневного счета, откуда каждый автор, руководствуясь самыми различными соображениями, мог выбрать одну или несколько подходящих для него опорных точек. Потребность в таком использовании святочного календаря была актуальной в XI-XII вв. тем более, что в нем тогда еще присутствовали довольно большие пробелы56.

    Ко всему сказанному о роли святочного календаря в древнерусском времяисчислении мы должны добавить несколько замечаний, немаловажных для любого его исследователя. Древнехристианская мартирологическая традиция допускала множественность вариантов святочных календарей и уважительное отношение к их местным модификациям; следуя этой традиции, русская православная церковь до середины XVI в. не акцентировала внимания на достижении полноты и единообразия святцев различных церковных и монастырских центров, даже когда дело касалось служебных миней. Единственным требованием, предъявляемым к их составу, была правоверность перечисляемых в них угодников57. Именно поэтому уже в XI в. на Руси получили хождение сразу несколько редакций святочных календарей, из которых нам знакомы лишь немногие. Самой распространенной, как и во всем православном мире, была афоно-студийская редакция, применявшаяс в официальной церковной службе Киевской митрополии58, но кроме нее употреблялись и другие: на это указывает пример ОЕ, в состав которого были включены святцы южнославянской (ро-мано-студийской) редакции, широкого распространения в древнерусской письменности так и не получившей59. Не стоит сомневаться в том, что каждая переписка святочных месяцесловов сопровождалась в Древней Руси устранением из них имен неизвестных переписчику святых, дополнением списка именами угодников, особо известных и почитаемых в данной местности, перестановками в порядке чередования памятей (новейшие и известнейшие, по мнению редактора, имена и праздники выдвигались на первые места, а на задний план отодвигались полузабытые торжества) и пр.60 Кроме того, обыкновенным делом были характерные ошибки переписки (путаница "единоименных" святых, замена мужских имен на созвучные женские или наоборот, пропуски, описки и т.д.)61. Другими словами, в различных регионах Руси формировались в разное врем самостоятельные редакции святочных календарей, которые и использовались для датировки исторических событий62.

    Все эти обстоятельства прямым образом влияли на качество хронологической информации, содержащейся в древнерусских письменных памятниках. Сталкиваясь с незнакомыми для них святочными датировками, русские летописцы-сводчики стремились к их переосмыслению и интерпретации на свой лад, что заставляло пускаться в самостоятельные хронологические "домышлення", нередко граничившие с догадками и фантазиями63. Современный исследователь чаще всего остается бессильным перед расшифровкой подобных датировок; вполне возможно, что иногда мы даже не способны распознать грубые хронологические искажения первоначальных святочных датировок под камуфляжем внешне "благочисленных" юлианских дат.

    Как уже говорилось, второй формой обрамления юлианского календаря на Руси в XI-XII вв. была пасхальная календарная система, исторические корни которой уходили в древнее лунно-солнечное времяисчисление. По своей популярности и степени влияния на юлианский счет она вряд ли намного уступала календарю святочному, а в отсчете семидневных недель играла, без сомнения, главную роль, поскольку все недели года определялись по отношению к пасхальному воскресению64; неудивительно поэтому то, что из 28 случаев упоминания недельных хронологических артефактов в ПВЛ половина их так или иначе связана с пасхальными ориентирами (6562. 6582, 6601, 6603-6605, 6620, 6621 гг.), а из остальных 8 приходятся на конец зимы - весну (6604, 6605, 6609, 6628 гг. и 6631 г. Л.), т.е. на тот период, для которого проще всего было произвести недельные расчеты от Пасхи, и при этом ни одно недельное показание ПВЛ не относится ко времени позже августа.

    Об астрономо-математической основе и структуре древнерусского пасхального календаря мы поговорим особо (см. 4.4, 5), здесь же отметим то, что и пасхально-юлианское, и пасхально-недельное счисление требовали от компутистов совершенного знани структуры пасхального года и обладания незаурядными навыками арифметического счета. Одно из хронологических показаний летописной статьи 6620 г. ПВЛ позволяет реконструировать способ пасхально-юлианского счета. Речь идет о постмартовском известии (поставление Прохора игуменом), записанном очевидцем события в Киево-Печерском монастыре: "В лЪто 6620... И поставлен бысть недЪлЪ МасленоЪ в четвергъ ["в четвергъ" -- позднее ошибочное дополнение. -- С.Ц.], мЪсяца февраля въ 9 день" /II, 273-274/. Учитыва наши предыдущие знания об этой дате (см. 1.2), мы приходим к выводу о том, что определить воскресение на Сыропустной седмице ("неделя Масленная") девятым днем февраля можно было только таким путем; летописец уже знал предварительно дату Пасхи наступавшего в скором времени 6621 года (29.03.1114 г.); он также знал и о том, что Масленная неделя всегда предшествует 49 днями Светлому Воскресению, т.е. она будет не в марге, а еще в пределах февраля, который в 6620 високосном году состоял из 29 дней; суммировав число пасхального дня с количеством февральских дней (29 + 29), от полученного результата он вычел затем 49 дней пред-пасхального расписания недель и в итоге получил дату 9.02. Другими словами, от юлианской даты предстоящей Пасхи киево-печерский монах вел в обратном порядке (от марта к февралю) параллельный отсчет двух линий времяисчисления: 1) отсчет предпасхальных седмиц, что всегда и делалось в пасхальных расчетах и 2) отсчет юлианских чисел. Если бы юлианская дата поставления Прохора определялась по современному образцу, т.е. не обратным счетом от даты Пасхи, а от 1.01.1114 г. или от 1.09.1113 г., тогда "неделя Масленная" пришлась

    64


    бы на 8.02.1114 г., так как в расчет не попадал бы день 29.02.

    Таким же образом была высчитана в ПВЛ и дата смерти Итларя: "В лЪто 6603 ... В недЪлю Сыропустную, ... мЪсяца февраля въ 24 день" /I, 282/ (см. 2.2). Этим же способом древнерусские хронологи могли определять юлианские числа не только для февральских дней, но также и дл январских, декабрьских и т.д., в этом случае только прибавляя к пасхальному числу кроме 28 или 29 февральских дней еще и 31 день января, 31 день декабр и т.д. Если Пасха приходилась на апрель, тогда в расчет включались еще и 31 день марта.

    Так же определялись юлианские числа и для послепасхальных, месяцев, только здесь отсчет велся не в обратном порядке, а в обычной последовательности. На это указывают следующие смешанные даты ПВЛ: 6582 г. -- "въ 2-ю суботу по ПасцЪ, ... месяца мая въ 3 день"; 6601 г. -- "и минувшю Велику дни, прешедши ПразднЪй недЪли, в день Антипаскы, мЪсяца априля въ 24 день", "въ день Възнесенья Господа нашего Иеуса Христа, месяца мая въ 26"; 6621 г. -- "по семь бо приспЪ празникъ Пасхы, ... и по празницЪ, ... мЪсяца априля въ 16 день" /I, 188, 217-218, 221; II, 178, 208, 211-212, 275/.

    4.3. КАЛЕНДАРНЫЕ СТИЛИ ДРЕВНЕЙ РУСИ

    Как мы помним, вопрос о древнерусском новогодии был самым спорным в истории изучения отечественного времяисчисления (см. "Введение"). Исследователи довольно долгим и трудным путем шли к пониманию того, что в Древней Руси применялись сразу несколько календарных стилей и только с XVI в. один из них (сентябрьский) начинал преобладать над всеми остальными и получил статус официально-государственного. Но даже после того, как в начале XX в. Н.В. Степанов покончил с устаревшими взглядами на древнерусские календарные стили, многое в этой проблематике осталось загадочным и спорным. Детальное изучение хронологии ПВЛ дает нам возможность высказать несколько вполне обоснованных суждений на этот счет.

    Во-первых, наш источник довольно убедительно доказал, что одной из древнейших и наиболее употребимых форм русского календарного нового-дня в XI-ХП вв. было новогодие сентябрьское, а это означает, что в старинном споре с учеными, упрямо не желавшими признавать этот очевидный факт, прав оказался хронолог-любитель П.В. Хавский. Счисление "отъ мЪсяца сентября до мЪсяца авгоста" /ОЕ, 210г/ прослеживается в основании всех хронологических слоев, формировавших годичную сетку ПВЛ на протяжении второй половины XI -- 20-х гг. XII в.

    Игнорирование сентябрьского стиля исследователями разных поколений, начиная от В.Н. Татищева и кончая Н.Г. Бережковым, удивительно тем более, что общеизвестен факт установления с конца X в. в Киевской митрополии византийского образца церковной службы, который подчинялся правилам сентябрьского календарного счисления. Достаточно определенно на это указывают и русские церковно-служебные книги XI-XIV вв. (церковный и монастырский Уставы, Трефологий, Пролог, Стихирарь, минейный Торжественник, святцы), в которых порядок чтений, служб и гимнов излагался от дня преподобного Симеона Столпника (1.09). Почти все поименно известные и неизвестные нам русские "грамотники" XI-ХП вв. (летописцы, агиографы, переписчики и пр.) относились к духовному сословию, так как только оно могло приобщить тогда жителей Киевской Руси к одному из богатств христианской культуры -- письменности. "Устава не изменяй, но твори вся но закону и чину" -- это правило было усвоено древнерусскими "списателя-

    ми" уже в XI в. /I, 187/ и, следуя ему, они неизменно придерживались сентябрьского счета даже тогда, когда сомневались в верности такого поступка; так, переписчик Софийского списка Устава (XII в.) воспринял это требование с. сарказмом: "Начатъкъ же сущихъ книгъ въ първый септябр мЪсяца есть, въ тъ бо день начатькъ всего лЪта многыхъ ради винъ Грькомъ мьниться" /Срезневский, 38/, но нарушить его он, тем не менее, не посмел.

    Вряд ли стоит переоценивать случай отнесения новогодия к 23.09 в месяцеслове ОЕ и утверждать повсеместное использование на Руси "асийского индикта", как это сделал В.Н. Шляков65. Пометке "новое лЪто" под этим юлианским числом в месяцеслове ОЕ предшествует обычное для 1.09 обозначение "новууму лЪту и начатъкъ инъдикту" /ОЕ, 210г, 225в/. Как видно из перечня аналогов с асийским новогоднем, приведенного В.В.Болотовым, этот хронологический атавизм, оставшийся от архаичного сиро-македонского новогодия (выпадало на день осеннего, равноденствия, который считался началом осени), не получил распространения в русской средневековой письменной традиции. Более правильное его осознание появилось у русских хронологов позже, что отразилось в святцах Кирилло-Белозерского монастыр (XVII в.), где под 23.09 помечено начало осени66.

    Очевидно, однако, и то, что уже в XI в. многие древнерусские писатели использовали и весеннее новогодие. Самое древнее его проявление встречаетс в копии старинной новгородской записи конца 40-х гг. XI в. из Геннадиевой Библии (1499 г.): "Почахъ же Ъ [книгу Толкований пророков для князя Владимира Ярославича. -- С.Ц.) писати в лЪто 6555, мЪсяца мая 14, а кончахъ того же лЪта мЪсяца декабря въ 19"67. Признаки весеннего времяисчисления отмечаются и в записи диакона Григори в ОЕ: "Почахъ же е писати въ лЪто 6564, а оконьчахъ въ лЪто 6565... Почахъ же писати мЪсяца октября 21, ... а оконьчахъ мЪсяца майя въ 12" /ОЕ, 2946, г/. Наконец, в ПВЛ первоначальное употребление весеннего новогодия летописцами, современниками описываемых событий, относится к 70-80-м гг. XI в., а в новгородском летописании -- даже ко второй трети XI в.

    В чем же заключались причины, побудившие древнерусских авторов отступать от "взаконенных"

    65

    правил учета времени? Ужо сам церковный хронологический канон, оказывается, давал для этого основания: некоторые разновидности служебных книг согласовывались с Пасхой, как исходным временным ориентиром для отправления служб, постов, праздников и пр. (Евангелия-апракос, Паремейники, Триодь). Показательно в этом смысле то, что в церковном судопроизводстве того времени определение сроков длительной епитимии довольно часто велось от Пасхи68. Вторым фактором, определившим распространение на Руси весеннего календарного счета, было влияние "светской" греко-славянской литературы. В болгарской письменности X в., например, вполне очевидно сочетание константинопольского индиктового счисления с весенними годами Мироздания69, а одно из самых популярных в славянском мире переводных византийских сочинений, ХГА, наряду с использованием индиктовго счета, пропагандировало весенний календарный стиль: "РазумЪти убо, яко Нисана 1-го мЪсяца глаголеть, егоже мы именуемъ Мартия ... Иже есть 1-й мЪсяць, нами глаголемый Марть, ... ибо тако и нами, аще и 1-й Мартъ чтеться, 8-й же Октябрь обрЪтаеться, а 10-й Декабрь" /ХГА, 102/.

    Но совсем не эти причины решающим образом определили появление весеннего новогодия в древнерусском времяисчислении XI-XII вв. Его истоки находились в дохристианской календарной древности восточных славян, многочисленные свидетельства чему дают этнографические материалы70. Древнерусская письменность, к. сожалению, не оставила конкретных фактов о весеннем языческом новогодии, в том числе и ПВЛ в старейшей своей части, но здесь же содержатся необычайно весомые косвенные аргументы в пользу такого мнения. Примеры редакционной работы некоторых древнерусских летописцев XI-XII вв. показывают, что весенние летописные годы от С.М. они создавали самостоятельно и независимо от греко-болгарской хронологической традиции, полагаясь при этом лишь на первоначальную "сентябрьскую" группировку известий, сделанную их предшественниками и на собственные пристрастия к весеннему новогодию. Так, компилятор середины 80-х гг. XI в., имевший на руках текст Киево-Печерского свода середины 70-х гг. и черниговские княжеские погодные записки, совсем не собирался придерживаться сентябрьской летосчислителыюй шкалы первого источника; позаимствовав из него годичные номера и сюжетный "скелет", он не только дополнил его черниговскими сведениями "династического" типа, но и поменял новогодие с сентябрьского на весеннее, тем самым показав, что, во-первых, черниговские записки датировались весенними относительными годами и, во-вторых, сам он был убежденным приверженцем неканонического календарного стиля. Этот случай достаточно убедительно доказывает, что и в христианскую эпоху языческое весеннее времяисчисление прочно владело умами хронологов и, более того, они довольно успешно приспосабливали его к правилам восточнохристианского счета.

    Именно поэтому древнейшей конкретной формой русских календарных весенних стилей XI в. стало ультрамартовское новогодие, оригинальное не только в сравнении с греко-болгарским мартовским стилем, но и со всеми иными хронологическими традициями христианского мира. Единственным

    близким аналогом этой уникальной календарной системе являлось времяисчисление "Пасхальной хроники" (VI в.), новогодие которой приходилось на весеннее равноденствие и на 5 месяцев и 10 дней опережало эпоху сентябрьских константинопольских лет (т.е. на 21.03.5509 г. до н.э.). Русским "книжникам", однако, это византийское сочинение было совершенно неизвестно и, кроме того, ни в одном отечественном средневековом источнике не встречается указаний на связь нового года с днем весеннего равноденствия. Таким образом, не может быть сомнений в том, что древнерусский ультрамартовский календарный стиль сформировался на местной основе из элементов языческого и восточнохристианского календарей71.

    В пользу наших выводов свидетельствует и относительная древность ультрамартонских элементов в сравнении с мартовскими. Древнейшее проявление ультрамартовского счета в письменности относилось к первой половине XI в. и примерно совпадало с началом епископской деятельности в Новгороде Луки Жидяты (1036 г.). В хронологической структуре ПВЛ первые ультрамартовские артефакты относятся к середине 80-х гг. XI в. и генетически увязываются с новгородской времяисчислитсльной традицией времен Луки Жидяты (см. 5.2, 3); к этому же времени относится и древнейшее проявление мартовского календарного новогодия (см. табл. XV--3, 4), что, как видно, на полстолетия уступает возрасту ультрамартовского счета. Думается, что после всего сказанного здесь мы должны решительно возразить П.Г. Бережкову, относившему появление ультрамартовского стиля лишь к 20-м гг. XII в.; немного ближе к истине был Н.В.Степанов, определявший эту дату 90-ми гг. XI в.

    Чем же определялась логика расчетов древнерусских компутистов, переносивших новогодие на полгода раньше, а не позже но отношению к сентябрю? Оказывается, в этом заключался глубокий хронологический смысл: ультрамартовская календарная схема позволяла сохранить в неизменности сентябрьский строй древнерусской Пасхалии, тогда как мартовская предполагала ее существенные изменения. В самом деле, по константинопольскому сентябрьскому канону всегда рассчитывалась дата того Великого дня, который должен был наступить, самое меньшее, спустя 6 месяцев и 22 дня после дня новогодия, т.е. здесь предполагался длительный интервал времени между более ранним новогоднем и определенным загодя предстоящим пасхальным днем; это условие соблюдалось и в ультрамартовском счете. Кроме того, пасхальные вычисления велись не по числам фактически наступивших пасхальных терминов (Круги Луны и Солнца), а по их предстоящим номерам, так как смена номера Круга Луны происходила через четыре месяца после дня сентябрьского новогодия (1.01), а Круга Солнца через месяц (1.10), Кормчая вообще требовала от пасхалистов определять дату предстоящей Пасхи буквально сразу же после празднования предыдущей (в послании Кирилла Александрийского Карфагенскому собору: "О ПасцЪ же ... възвЪстимъ вамъ прЪже семи на десяте каландъ майя, съвьршивъшемъ ны въ въходящий инднкъть" /СДЯ, II, 286, 230а-б/), что можно было сделать только при помощи мысленного увеличения текущих номера года от С.М., номера Круга Луны и номера Круга Солнца на одно показание,

    66


    т.е. предваряющим расчетом, -- и эти требования удовлетворялись в ультрамартовской календарной схеме. Наконец, ультрамартовская шкала лет не нарушала юлианского правила определения високосов, так как високосный день (29.02) всегда входил в пределы сентябрьских и ультрамартовских годов, имевших одинаковые номера.

    Мартовский же стиль принципиально менял сентябрьские пасхальные каноны: Светлое Воскресение могло наступить уже на 22 день от начала года; дата его определялась не предваряющим расчетом, а от фактических терминов; високосный день не входил в пределы мартовского года, совпадающего по номеру с сентябрьским, а оставался в границах предыдущего года, что нарушало четырехкратную юлианскую високосную цикличность и пр.72 Понятно, таким образом, что первоисточником появления в Древней Руси ультрамартовского календарного счисления были не хронологические ошибки местных летописцев, как предполагали Н.В.Степанов и Н.Г. Бережков, а "всеконечный" и "благосочетанный" перевод сентябрьского времяисчисления на весенние ориентиры, позаимствованные из языческой традиции. Два других древнерусских весенних стиля (мартовский и постмартовский), известные по ПВЛ, в отличие от ультрамартовского отнюдь не демонстрируют нам тонкой работы мысли летописцев-хронологов (см. о них 5.1).

    С древнерусскими весенними стилями связана еще одна историко-хронологическая проблема, впервые обозначенная Н.В. Степановым. По его мнению, в XI-ХП вв. ультрамартовское и мартовское новогодия были подвижными, т.е. не прикрепленными ко дню 1.0373. Несомненность этого вывода подтверждается тем, что ни в одном древнерусском источнике не обнаруживается ни единого указания на стабильное весеннее новогодие; достаточно заглянуть в святочные календари XI--XII вв. и убедиться в том, что здесь день преподобномученицы Евдокии (1.0З) никогда не был помечен "новым летом", как в святцах XVI-XVII вв. Вызывает сомнение, однако, конкретная степановская схема реконструкции подвижных (circa-ультрамартовских и circa-мартовских) древнерусских лет: при раннем наступлении весны новогодие, по Н.В. Степанову, приходилось на первую неделю Великого поста74, а при позднем окончании зимы -- на Вербное воскресение. Конкретные примеры из летописных текстов XI -- начала XII в., подобранные хронологом в качестве подтверждения своей гипотезы, не учитывали всех текстологических и историко-хронологи-ческих особенностей артефактов и поэтому при проверке получают совсем иную трактовку75. Например, дата смерти половецкого посла Итларя в 6603 г. ПВЛ ("в недЪлю Сыропустную,... мЪсяца февраля въ 24 день") формально, вроде бы, подтверждает схему исследователя, но если учесть расположение этой даты в тексте летописной статьи, ее связь с другими известиями этого года и первоначальную ее принадлежность к сентябрьскому слою, тогда станет ясно, что о circa-мартовском годе в данном случае не может быть и речи.

    Анализ февральско-мартовских датировок ПВЛ, расположенных в окончании или в начале летописных статей и несомненно связанных с формированием весенних хронологических комплексов (табл. XX), показывает, что совершенно неуместно

    относить наступление древнерусского нового года к Вербному воскресению или второй неделе Великого поста, впрочем как и к пред- или пасхальному полнолуниям (все это -- варианты предположений Н.В.Степанова). Самым вероятным сроком его начала была первая седмица Великого поста. В большинстве случаев новогодие может быть отнесено как к началу поста, т.е. к понедельнику первой его седмицы, так и к неделе (воскресению) этой же седмицы, и лишь два летописных фрагмента дают более определенные сведения на этот счет: граница между двумя ультрамартовскими годами (6573 и 6574 гг. Р.-МАк.) должна была приходиться на самое начало Великого поста, в то время как конечная мартовская дата 6611 г. (4.03) указывает на первую неделю поста как день нового года.

    Наши предположения подтверждаются самими летописцами, принимавшими участие в создании ПВЛ. Именно на Великий пост ориентировался летописец Василий, прерывая свой рассказ о злоключениях князя Василька Ростиславича краткой хронологической ремаркой: "И яко приближися постъ Великый" /I, 265; II, 239/. На это же намекал и киево-печерский автор, который с помощью постмартовских элементов описал в 6620 г. поставление Прохора игуменом "исходящю же сему лЪту", 9.02, в Масленную неделю (т.е. в последний день уходящего года, накануне Великого поста), а затем с удовлетворением резюмировал: "И тако внидоша в постъ братья и со игуменомъ" /II, 274/. Такой же смысл имеет и расположение артефактов в описании военного похода Владимира Мономаха на полоцкого князя Глеба Всеславича в 6624 г. Ип.-Хл.: выйдя в поход 28.01 (дата из Л.), киевский князь осадил сначала Минск, но затем "съжали си, тЪмь оже проливашеться кровь въ дни ностъныя Великого поста, и вдасть ему [Глебу. --С.П.] миръ" /II, 283/. Ясно, что перемирие было заключено накануне Великого поста, т.е. перед новым годом. Правда, в тексте ипатьевской редакции ПВЛ при этом не отмечается годовая граница, но случилось это потому, что первоначальные весенне-календарные признаки были здесь искажены поздним "сентябрьским" редактированием (см. 1.3), зато эту границу довольно точно передают суздальские летописи, сохранившие неискаженный "раннеипатьевский" текст: начало похода и осада Минска в них датированы 6623 г., а события, последующие за перемирием, отнесены уже к 6624 г. /I, 290-291/

    Итак, соглашаясь в целом с мнением Н.В. Степанова о подвижном древнерусском весеннем новогодии, мы предполагаем его привязку к первой (Федоровой) седмице Великого поста (понедельник или воскресение этой седмицы; объяснение такой двойственности см. 4.5), потому и будем впредь именовать его "великопостным". Получается, таким образом, что передвижка новогодия с одного календарного числа на другое определялась не фенологическими факторами, а подвижным, по отношению к юлианскому году, устройством лунно-солнечного пасхального календаря. Эта особенность древнерусского времяисчисления, как и многие другие, описанные нами ранее, возникла на стыке христианских календарных норм и языческих хронологических традиций, где, как мы помним, не было стабильности в расположении сезонов и месяцев.

    67

    Наша версия косвенно подтверждается и особым общественным значением великопостного обряда. Память об уединенном пребывании Исуса Христа в Иорданской пустыне и о его страстях, утвержденная канонической легендой и авторитетом отцов церкви, требовала от всех христиан обязательного отдания семинедельного, т.е. самого продолжительного из всех и самого строгого "жесточествия". Важнейшим атрибутом этого христианского обряда было, кроме всего прочего, единообразие его форм и сроков76. Русская православная церковь уже с конца X в. стремилась утвердить эти нормы в качестве общепризнанного и повсеместного ритуала, но очевидно также и то, что в этом деле она столкнулась с немалыми трудностями, поскольку пост совпадал с началом новогоднего весеннего цикла языческих праздников. Вспомним, как настойчиво внедрял проповедью и личным примером великопостную "идеологию" в сознание своей братии кие-во-печерский игумен Феодосии /I, 183-186; II, 173-176/, его поучение на эту тему, представлявшее собой соединение страстного авторского красноречия и канонических положений, наводит на мысль о том, что игумен не только просвещал, но и укорял своих сподвижников в отсутствии должного рвения. На это же указывают и многочисленные древнерусские патриотические тексты, посвященные "Великому говению''77, и нормы церковного судопроизводства, приравнявшие противников этого обряда к вероотступникам, насильникам и еретикам78, и др. Кроме того, Великий пост представлял собой особый этап в годичном цикле церковной службы: достаточно сказать, что с. его началом прерывалась литургия, прекращались праздничные чествования памятей умерших, начиналось чтение Евангелия от Марка и т.д.79 В жизни монастырей он также знаменовался целым рядом требований, из которых многие могут показаться нам сейчас, курьезными80, но в то время они были важной формой "поста, бденья и прочего изнеможенья". Одним словом, с этой стороны появление в Древней Руси великопостной формы новогодия было вполне логичным и обоснованным календарно-хронологическим изобретением, способным утвердить важнейшие нормы христианского поведения и, вместе с Тем, учесть национальные времяйсчислителъные традиции.

    Заканчивая разговор о древнерусских календарях и календарных стилях XI-XII вв., мы не можем обойти вниманием прочно утвердившееся еще со времен В.Н.Татищева мнение о том, что два основных варианта новогодия (сентябрьское и весеннее в разных его проявлениях) отражали две линии развития времяисчисления той эпохи -- церковную и гражданскую. Даже такой глубокий знаток отечественной хронологии, каким был Н.В.Степанов, вопреки своим ранним воззрениям81, в конце концов оказался под впечатлением этой расхожей гипотезы: "Едва ли кто вел правильную нумерацию [весенних. -- С.Ц.] годов от С.М. на Руси, кроме разве великокняжеской канцелярии, выражаясь на современном языке... А церковь обслуживалась сентябрьскими годами православной Пасхалии"82.

    Думается, что такой взгляд являлся легковесным и лишенным какой-либо конкретной исторической обоснованности. В XI и XII столетиях государственная власть в лице киевского и удельных князей не имела сколько-нибудь мотивированной потребности в точном и детальном учете времени. Действительно, ни одна из "тягот" княжеской "профессии", столь сочно описанных Владимиром Мономахом в ПВМ, не требовала от "княжеских канцелярий" пунктуального ведения времяисчисления; все они вполне удовлетворялись простейшими счетными элементами, восходившими к старинным дохристианским нормам и тесно связанными с визуальными наблюдениями за природными явлениями. Наступление осенних холодов было сигналом к выезду в полюдье, установление снежного покрова -- для периода свадеб, весеннее потепление -- для подготовки к отпору кочевников и т.д. Потребность в большей конкретизации возникала лишь в случае увековечивания деяний князя письменными записями, но и здесь, как видно на примере черниговского летописания Святославичей 70--80-х гг. XI в. и переяславского летописания Всеволодовичей второй половины XI - начала XII в. (см. 5.3, 5), княжеские биографы проявляли полное пренебрежение к точному датированию и обходились приемами относительного счета лет, месяцев, недель и дней или попросту "датировками" типа "посем", "в си же времена", "пред сим временем" и т.п. Ту же картину представляют нам и документы княжеского светского и церковного законодательства83.

    Церковь же представляла собой единственное звено в общественной структуре Древней Руси, заинтересованное в отправлении функции максимально точного учета времени. Во-первых, от этого зависела нормальная жизнедеятельность церковной организации, так как все ее службы были подчинены строгим хронологическим правилам и, во-вторых, это было необходимо для обслуживания литературных жанров, обращенных к широкому кругу читателей (агиография, патристика, летописание и пр.) и курируемых церковью. Совсем не случайно почти все элементы древнерусского "письменного" времяисчисления, восстановленные нами на основе ис.то-рико-хронологического изучения ПВЛ, имели ярко выраженную церковную "окраску": счет лет велся от С.М., календарные стили приспосабливались к правилам христианской Пасхалии, а новогодие к Великому посту и т.д. Таким образом, можно сказать, что счисление времени, зафиксированное в древнерусских письменных источниках в виде различных календарных стилей, нельзя называть "гражданским", подразумевая под этим его противопоставление церковным хронологическим нормам. Все эти стили были церковными, только при этом один из них (сентябрьский) в XI-XII вв. имел универсальное назначение, а весенние стили чаще применялись в быту и в произведениях "массовых" жанров, не связанных непосредственно с церковно-служебной практикой, и лишь изредка и на ограничен ных территориях приобретали статус официальноцерковных.

    68


    4.4. ДРЕВНЕРУССКАЯ ПАСХАЛИЯ

    Пасхальное времяисчисление в Древней Руси, как и во всем христианском мире, представляло собой то самое ядро, вокруг которого группировались все прочие элементы учета времени. Как выяснилось раньше, такие формы наблюдений за "пре-мененьем времени", как великопостное новогодие, сентябрьский и ультрамартовский календарные стили, юлианский и седмичный счет дней и другие, так или иначе были связаны с пасхальными хронологическими расчетами.

    Еще во второй половине XIX в., когда исследователи старались изучать древнерусскую хронологию по современным им времяисчислитеяьным образцам, М.П. Погодин писал: "Пасхалия древняя... сохранилась неизменно"84, подразумевая под этим то, что древнерусская схема пасхальных расчетов ничем не отличалась от счетных правил греко-российской православной церкви, утвердившихся во времена митрополита Зосимы на церковном соборе 1492 г. Мнение это так или иначе поддерживалось многими учеными-хронологами и отчасти являлось верным, так как с конца X в. и доныне русская церковь неизменно следовала седьмому апостольскому правилу и требованиям первого Вселенского собора85. Вместе с тем, уже Н.В.Степанов убедительно доказал, что русская Пасхалия, как и прочие времяисчислительные системы, уже первоначально содержала ряд оригинальных элементов и до XVI в. миновала несколько стадиальных изменений и территориальных модификаций; это было ясно хотя бы из того, что в XI-XII вв. в ней отсутствовали такие неотъемлемые атрибуты пасхального счисления XVI-XX вв., как Вруцелето, Ключ Границ, мартовские Круги Луны и Солнца и пр.86

    Центральное место в пасхально-хронологических расчетах древнерусских компутистов занимало определение даты Пасхи ("Великого", или "Святого дня", "Светлого", или "Cпасного Воскресения" и пр.). Судя по всему, им был понятен астрономо-математическик смысл этого определения, благодаря, главным образом, переводным сочинениям, игравшим роль своеобразных учебно-хронологических пособий87. В такой же мере осознанным было и применение в пасхальной "численной грамоте" двух основных элементов -- Кругов Луны и Солнца; во всяком случае, русские книжники XI-XII вв. прекрасно понимали, что в определении Пасхи совмещаются два способа времяисчисления (лунное и солнечное) и существо проблемы заключается в согласовании более коротких "лунъных годин" с "сълнъчными годинами"88.

    В Новгородском Антониевом монастыре в 30-е гг. XII в. Круги Луны отсчитывались с января, о чем недвусмысленно сообщал монастырский доместик Кирик: "В 1 день мЪсяца генваря настаеть лунный <Круг> на всяко лЪто, въсходит же от пръваго до 19 и паки възвращается, и от 1-го начинается" /УЧ, 180-182/89. Довольно трудно было бы назвать этот порядок "общерусским" и заниматься его детальной реконструкцией, если бы в нашем распоряжении не было никаких иных сведений на этот счет. Вначале Коломенкого списка ПТ(1406 г.) находится подробное расписание лунаций с указа-

    нием юлианских чисел начала и окончания синодических месяцев для всех 19 лет лунного цикла, и при этом сказано: "Пьрвое бо лЪто Круга луннаго генваремъ починаеться" /ПТ, 23(45)/ Можно только предполагать, что Лунник ПТ был списан с, протографа XI-XII вв., хотя такое предположение весьма вероятно, но зато очевидно другое: синодическая таблица ПТ принадлежит к тому же типу лунного времяисчисления, что отразился и в сочинении Кирика, и он принципиально отличался от счисления мартовских таблиц "Лунного течения" и Лунников XIV-XVII вв.90 Другими словами, в расписании фаз новолуния ПТ нам представлен образец архаичного древнерусского Лунника XI -- начала XII в., составленного для январских Кругов Луны.

    Таким образом, становится ясно, что в Древней Руси пасхалисты использовали сиро-византийский вариант 19-летнего цикла Метона с определением возраста Луны на 1.01 каждого из 19 лет; несложно посчитать, что возвратившись назад на три синодических месяца (29, 30 и 29 дней) от первого показания Лунника ПТ ("<г>енварьская Луна настанеть пьрваго лЪта книжнаго декабря въ 21, а кончаеться кънижнаго генваря въ 19" /ПТ, 23(45)/), мы получим начало сентябрьской лунации 24.09, что и соответствует старинному началу этого цикла, выпадавшему на первый день сирийского месяца "тишри" (древняя, высчитанная не позже середины I в.н.э., дата дня осеннего равноденствия).

    Получается, что совершенно прав был Н.В. Степанов, утверждавший, что в древнерусской Пасхалии учет разницы дней между солнечными и лунными годами велся в форме византийского "Фе-мелион", который и фиксировал старость Луны ко дню солнечного юлианского календаря 1.0191. Русский пасхальный термин "Основание" как раз и представлял собой содержательный эквивалент греческому Фемелион, о чем, кстати, еще помнили пасхалисты даже в XVIII в.92 Иначе, Фемелион, высчитанный по показаниям Лунника ПТ /ПТ, 23(45)--32(63)/ (табл. XXI), представляет собой реконструкцию древнейшего ряда русских Оснований, употреблявшихся в Пасхалии XI-XII вв.93 Как видно, в этом ряду соблюдается и правило "скачка Луны", когда Основание увеличивается не на 11, а на 12 показаний, но, в отличие от "классического" византийского образца, "скачок" происходил между 12 и 13 годами, а не между 16 и 17.

    Итак, древнерусские пасхальные расчеты начинались с того, что высчитывался номер Круга Луны (L) определенного константинопольского года от С.М. (N) и делалось это так, как было описано Кириком: "Разложи вся лЪта от зачала твари всего мира по 19, да еже ти избудеть мене 19, то ти есть лЪто луннаго Круга" /УЧ, 182/, т.е. по формуле

    L=|N/19|.

    Затем по Луннику отыскивалось Основание, соответствующее данному Кругу Луны. Это же Основание (О)

    69

    древнерусские пасхалисты могли определить и без лунной таблицы с помощью таких несложных расчетов:

    O=|L*11/30|,

    при этом только для 13-19 Кругов Луны результат вычислений увеличивался на единицу (следствие "скачка Луны"). Комлутисты могли также держать в памяти знание о том, что Основания 3, 6, 9 и 12 Кругов Луны равнялись номерам этих лет в цикле (табл. XXI) и вести расчеты от этих ориентиров.

    Смысл определения Основания заключался в том, что возраст Луны на 1.01 был равен возрасту Луны на 1.03, так как между этими двумя юлианскими днями проходило время, содержавшее два полных синодических месяца (31 день января +  28 дней февраля = 59 дней = лунация в 30 дней + лунация в 29 дней). Отсюда довольно просто было установить возраст Луны на 22.03, т.е. к самому раннему из всех возможных сроков празднования Пасхи: О + 22. Если результат сложения был более 30, т.е. более величины мартовской лунации, его следовало уменьшить на 30.

    В александрийском 19-летнем цикле Золотых Чисел возраст Луны к первому дню после весеннего равноденствия назывался Эпактой (E) и являлся основным элементом в определении даты пасхального полнолуния, в сиро-византийском же варианте этот термин не употреблялся и, видимо, расчет старости Луны к 22.03 был промежуточным действием, В том случае, если Эпакта равнялась 15, за пасхальное полнолуние принималась ночь после дня весеннего равноденствия (с 21.03 на 22.03; именно так случалось в годах 13 Круга Луны), если Эпакта равнялась 14, то полнолуние полагалось в ночь с 22 на 23.03 (как во втором Круге Луны). Если же к 22.03 Луна не набирала 14 дней, дата пасхального полнолуния определялась так: 22.03 + (14 - E); если же ее возраст превышал 15 дней, тогда: 22.03 + + (30 + E) + 14, причем, в обоих случаях при получении результата, превышающего цифру 31 (количество дней в марте), следовало убавить его на 31 день и установленную дату относить к апрелю.

    Дата пасхального полнолуния в поздних русских пасхальных таблицах фиксировалась под названием "Фаска жидам", или "Законная Пасха", что соответствовало евангельской версии о крестной смерти Исуса Христа в ночь еврейской Пасхи, празднование которой начиналось с первого полнолуния после весеннего равноденствия (Матфей, 26.2, 27.15; Лука, 22.1, 8, 13, 23.17; Иоанн, 13.1, 18.28, 39, 19.14, 31). Судя но указанию Кирика, (''Пасха бяше была жидам марта 21" /УЧ, 190/), этот термин употреблялся и в Пасхалии XI-ХП вв., представляя собой окончательный результат расчетов по лунному Кругу.

    Далее от даты Законной Пасхи требовалось установить ближайший последующий за ней воскресный день, который и становился днем Светлого Воскресения Христова, и здесь наступал черед использования другого пасхального термина -- Круга Солнца. В нашем распоряжении имеется единственное указание на начальный день отсчета 28-летчего солнечного цикла в XI -- XII вв., это -- сведение того же Кирика, и поэтому мы поневоле должны видеть в нем проявление общерусской времяисчислительной традиции. Из сообщения же новгородского диакона ясно, что в "1 день месяца октября настаеть солнечный <Круг>, въсходит же от пръваго до 28 и пакы начинаеть от пръваго" /УЧ, 180/, а это значит, что Кирик применял антиохийский вариант 28-летнего цикла, приуроченный к началу месяца "гиперверейтиос" (1.10)94 и начинающийся с первого послевисокосного года понедельником, а оканчивающийся 28 високосным годом, первый день которого выпадал на субботу.

    Известны уже несколько попыток реконструкции кириковских вычислений по Кругу Солнца, основанных, большей частью, на аналогиях из европейской средневековой пасхалистики, но мало учитывающих смысл текста УЧ95. Из всего того, что было сказано но этому поводу раньше, мы можем принять только два момента. Во-первых, бесспорно, что вычисления новгородского компутиста были приспособлены к сентябрьскому солнечному году; действительно, объединить в пределах одного года от С.М. такие юлианские числа, как 1.10 (начало Круга Солнца), 1.01 (начало Круга Луны), 29.02 (високосный день), 21.03 и 22.03 (Законная и христианская Пасха) и, наконец, 25.03 (Благовещение), что и сделал Кирик в 6644 г, от С.М. /УЧ, 188-19О/, можно было только при использовании сентябрьского календарного стиля96. Во-вторых, не вызывает сомнений то, что Кирик не знал такого пасхального термина, как Вруцелето (или солнечная Эпакта); о нем нет упоминания не только в УЧ, но и вообще во всей древнерусской письменности XI-XIV вв. Впрочем, это и неудивительно, так как Вруцелето совместимо лишь с мартовскими годами, имеющими, к тому же, стабильное новогодие (1.03), но, как выяснилось раньше, для времяисчисления XI-XII вв. эти элементы не характерны97.

    Все прочие соображения по поводу применения Кириком 28-летнего сонечного цикла кажутся весьма неудачными и в первую очередь потому, что они входят в противоречие с двумя предыдущими выводами. В самом деле, как можно предполагать, что Кирик использовал византийские солнечные Эпакты (Н.В. Степанов), равнозначные по своему значению Вруцелету, которого новгородец не знал? Как можно утверждать, что в его расчетах фигурировали солнечные Регуляры (И.А. Климишин), совместимые только с мартовским календарным стилем98? Наконец, следует ли переносить на времена Кирика времяисчислительные элементы XIII-XIV вв., зафиксированные в календарной таблице-граффити Киево-Софийского собора и в Норовской Псалтири (Р.А. Симонов), которые опять же совместимы лишь с мартовским календарным счислением? Первопричина всех таких ошибок заключалась в том, что исследователей волновал, главным образом, вопрос о том, как Кирик и другие пасха-листы его эпохи могли по Кругу Солнца определять день недели любого юлианского числа года, тогда как сам новгородо-антониевский доместик неоднократно выделял в своем сочинении мысль о том, что описываемые им хронологические элементы, в том числе и Круг Солнца, нужны, прежде всего, для "обретения Пасхи". Что же касается календарно-недельных определений, то они во времена Кирика осуществлялись оригинальным путем, совсем не

    70


    похожим на тот, что применяли византийские и западноевропейские пасхалисты XI-XII вв. (см. далее здесь, а также 4.2, 5).

    По нашему мнению, древнерусский вариант 28-летнего солнечного цикла, по крайней мере в том виде, что употреблялся Кириком, отличался от "классических" его форм и представлял собой довольно затейливое сочетание христианских пасхально-счетных традиций и примитивно-архаичных русских правил относительного календарного счисления. Главной целью его применения было установление дней недели двух юлианских календарных чисел года, игравших роль своеобразных опорных точек в пасхальных и святочных расчетах: дня сентябрьского новогодия, т.е. 1.09 (точнее даже 31.08, т.е. последнего дня предыдущего года) и дня, с которого отсчитывались Круги Солнца, т.е. 1.10. Почему именно эти юлианские числа были объектом особого внимания?

    Дело в том, что они были важными ориентирами в построении годичного цикла подвижных и неподвижных христианских праздников. Так, к примеру, предположим, что в некоем сентябрьском невисокосном году 1.09 приходилось на понедельник, а предыдущий день, 31.08, был соответственно неделей(воскресением); отсюда следовало, что Петров пост, третий по значению после Великого и Рождественского, должен закончиться тоже в не/юлю (в четвертую неделю июня), накануне дня Петра и Павла (29.06). В этом же году 1.10 было средой и это означало, что Рождественский пост должен заканчиваться в четвертую среду декабря (24.11), Благовещение Богородицы (25.03) выпадало на четвертую среду марта.Рождество Иоанна Предтечи (24.06) -- на четвертую среду июняи т.д. Нет сомнения в том, что Кирик знал если не все, то многие из этих календарных совпадений; совсем не случайно, из всех непередвижных праздников 6644 г. он указал дни недели только для Благовещения, что он определил по дню недели 1.10 и для "Петрова дня", что было высчитано по 31.08 /УЧ, 190/. Новгородский хронолог прекрасно умел определять количество дней между двумя юлианскими датами и затем переводить его в число недель (см. "главизны" его сочинения под названиями "Хитрость числом недЪлным" и "Како есть разумети числу дневному"), и поэтому для него не представляло особого труда выяснить, что между "1.10 и 25.03 проходит 175 дней, или 25 полных недель, а между 31.08 и 28.06 -- 341 день, или 43 недели, что и давало ему повод для синхронизации их недельных обозначений.

    Но самое интересное здесь то, что день недели 31.08 совпадал с днем недели 22.03 (между ними содержалось 203 дня или 29 недель), т.е. того самого дня, для которого с помощью Круга Луны и Основания рассчитывался возраст мартовской Луны и который, в свою очередь, являлся опорной точкой для определения дня Законной Пасхи (пасхального полнолуния). Таким образом, ясно, что 22.03 было в древнерусской Пасхалии той самой календарной точкой, в которой сходились две самостоятельных линии пасхально-хронологических расчетов (лунное и солнечное времяисчисление). Зная, каким днем недели было 22.03, любой, даже менее "всемудрый", чем Кирик, хронолог очень просто мог определить день недели Законной Пасхи и, далее, отыскать юлианское число ближайшего после нее воскресного дня.

    Каким же образом автор УЧ определял недельный день 31.08? Возможно, он высчитывал его от дня недели 1.10, определенного с помощью Круга Солнца, но возможно также и то, что расчет велся сразу для этого дня с учетом такого обстоятельства: перед первым годом 28-летнего цикла, в котором 1.10, как мы помним, было понедельником, последний день уходящего года приходился на пятницу. Впрочем, и в том и в другом случае схема расчетов была единообразной. Сначала высчитывался Круг Солнца (О) для определенного константинопольского года от С.М. (X): "Егда же хощеши вЪдати солнечнаго Круга которое любо лЪто, его же ищеши ращьти вся лЪта от зачала мира по 28, да которое избудеть мене 28, то той дрьжи... Аще едино лЪто избудется, то ти пръвое лЪто, аще ли два, то второе, или 28, да 28" /УЧ, 180/, т.е. расчет велся так:

    Q=|N/28|.

    При Круге Солнца, равном единице, 1.10 было понедельником, а предшествовавшее ему 31.08 --пятницей, при Q=2 эти дни были соответственно вторником и субботой, при Q = 3 -- средой и воскресением и т.д., т.е. номер Круга Солнца каждого года показывал количество дней "сдвижки" ("дни избыточные", по терминологии Кирика) обеих юлианских дат от воскресенья и четверга соответственно. В том случае, когда номер Круга Солнца превышал число 7, его следовало разделить на 7, а остаток деления принимать за величину "сдвижки".

    Последовательный характер накопления "дней избыточных" нарушался високосными годами. Хотя Кирик знал о том, что 366 юлианский день получался как сумма шестичасовых остатков четырех календарных солнечных лет, глубинный астрономо-математический смысл високосного цикла Созигена ему был непонятен99 и, что важно отметить, он весьма туманно представлял его связь с 28-летним циклом. Так, в УЧ о високосе он упоминает дважды в связи с "числом недельным" и однажды по поводу "числа дневного", но умалчивает о нем при описании Кругов Солнца. Еще одно упоминание високоса Кириком показывает, что четырехлетки он рассчитывал не в рамках 28-летнего солнечного цикла, а независимо от него по годам от С.М.: "О високосных лЪтЪх ... Да есть тЪх лЪт висекостных от Адама 1660 и единъ високость, оже есть нынЪ... В лЪто 6644, ... и солнъчна<го> Круга лЪто 8, а Луны 13. Томъ же лЪтЪ и високост бяше был [курсив мой. -- С.Ц.]" /УЧ, 184, 188-190/, т.е. високосные годы (V) определялись так: V = N : 4 (в случае получения целого числа, год считался високосным). По всей видимости, независимый от Пасхалии расчет високосов был общерусской хронологической традицией в XI -- начале XII в.; это подтверждает факт ошибочного определения киево-печерским летописцем 6620 постмартовского года (03.1113 г. -- 03.1114 г.) високосным (см. 1.2), хотя Пасха (29.03.1114 г.) была высчитана тем же летописцем верно, без учета дня 29.02. При этом очевидно, однако, что високосы, как и остальные пасхальные элементы, первоначально считались на Руси по сентябрьским годам.

    71

    Кроме УЧ на это указывает и порядок установления високоса в статье 6603 г. ПВЛ в дате смерти половецкого посла Итларя, где, как мы знаем (см. 2.2), древняя летописная основа была сентябрьской. Еще один подобный пример представляет запись в пергаменной Псалтири с покаянными (1296 г.); "В лЪто 6804, въ еликъ день быстъ Благовещение и високостъ причтеся"100; на 25.03 Пасха приходилась в високосном 1296 г., но 6804 от СМ. с днем 29.02 и Кириоласхой этот год мог быть только в случае сентябрьской принадлежности.

    Каждый четвертый год, таким образом, должен был прибавлять к начальным календарно-недельным ориентирам Кирика не один, а два "избыточных" дня, однако хронолог понимал, что на определении дней недели 1.10 и 31.08 в этих годах високосная "добавка" сказываться не должна, так как високосный день (29.02) наступал позже на пять и шесть месяцев; поэтому в установлении седмичных дней для октябрьской и августовской дат "благочисленник" не принимал в расчет "сдвижки" за счет високосов (он учитывал ее только на следующий год), но вспоминал о ней тогда, когда высчитывал день недели 22.03. В общем виде вычисления новгородского диакона для определения дней недели 1.10 и 31.08 можно представить так:

    K=(Q+ [(N-1): 4])/7,

    где K -- величина "сдвижки" (в днях) от первоначальных ориентиров (воскресение для 1.10 и четверг для 31.08), а в скобках [] подразумевается число 1, если результат без остатка, и число 0, если результат был с остатком.

    Строго говоря, пасхальное празднование начиналось еще с вечера предыдущего дня, с субботней вечерней службы, что было данью канонической легенде, относившей Воскресение Христово к ночи с субботы на "первый день недели" (Матфей, 28.1; Марк, 16.1, 9; Лука, 24.1; Иоанн, 20.1)101, но, как мы убедились, древнерусские пасхальные расчеты ориентировались, все же, на день "недельный".

    Мало того, недельное значение 31.08 (d) позволяло автору УЧ предсказывать дни седмиц последующих новогодий. Для ближайшего наступающего сентябрьского года установление дня недели 1.09 было элементарно простой задачей: d + 1. Таким же днем недели был и последний день этого года, так как невисокосные юлианские годы начинались и оканчивались одним и тем же седмичным обозначением. Отсюда ясно, что седмичные значения следующих новогодий могли определяться так: d + 2, d + 3 и т.д., т.е. с постоянным ежегодным увеличением на один день (по прошествии високосных лет на два дня). Теперь нам, наконец, понятно, почему из всех дней сентябрьского года Кирик особо выделял 31.08 и называл его "индиктой" /УЧ, 186/, так как эта "индикта" играла важнейшую роль в древнерусских пасхальных и святочных расчетах, в определении дня недели новогодия и пр.102

    Именно таким нам представляется порядок определения Пасхи в древнерусской Пасхалии XI --начала XII в. Утверждая, что предложенная здесь реконструкция отражает в принципе общерусские пасхально-счетные правила этого времени, мы отнюдь не исключаем существования региональных

    модификаций этой схемы, возникновение которых определялось близостью или удаленностью местных церковных центров от Киева, где, вероятнее всего, строго соблюдался сентябрьский пасхальный стандарт, составом иностранной литературы, имевшейся на руках у периферийных пасхалистои, влиянием местных языческих времяис.числительных традиций на общехристианские правила, уровнем знаний каждого конкретного компутиста и пр. Сама по себе пасхальная наука в первые столетия существования русского христианства представляла удобное поле деятельности для внесения новшеств и развития счетной инициативы пасхалистов, так как., судя по всему, она была слабо подкреплена табличным материалом, который мог бы выполнять спра-вочно-инструктивные функции. О таблицах обращения Великого Индиктиона для данного времени и говорить не приходится103, так как их существование было возможным только в условиях господства мартовского пасхального счета, приуроченного к постоянному новогодию, чего, как мы знаем, в XI--XII вв. не было104; следовательно, не употреблялись в то время и таблицы типа Пасхалии Зрячей, представлявшие собой погодную разверстку таблиц Великого Индиктиона105. Вряд ли употреблялся в XI-XII вв. и особый вид русских пасхальных "таблиц" -- ручная Пасхалия; самое древнее письменное свидетельство о ней относится только к началу XIV в.106 и, кроме того, во всех известных на сегодняшний день ее древнейших редакциях употреблялись мартовский стабильный год, Вруцелето, Ключ Границ107, т.е. те элементы, о которых пасхалисты XI и XII столетий не знали.

    Несомненно, однако, то, что какие-то пасхально-табличные материалы имели хождение на Руси в XI -- начале XII в. Уже было сказано о том, что сопоставление сведений УЧ и ПТ наводит на мысль о существовании древнерусских Лунников, содержавших календарное расписание лунных фаз для 19-летнего цикла108. Пример летописной статьи 6615 г. ПВЛ, где к постмартовскому номеру года были приписаны пасхальные термины сентябрьского 6616 г. (см. 1.1), также свидетельствует о существовании каких-то пасхальных таблиц, потому что при помощи вычислений определить эти термины для 6615 г. было бы невозможно; в этом случае ясно также и то, что в таблицах эпохи создания ПВЛ цсрковно-хронологические элементы (Круги Луны и Солнца, Основания, даты Законной и христианской Пасхи) не были закреплены за определенными годами от С.М. так, как это отмечается в более поздних таблицах обращения Великого Индиктиона, иначе трудно объяснить появление именно такой синхронизации датирующих элементов, какая была зафиксирована в 6615 г. летописи. Не исключено, что вместо лет от С.М. в них, как и в раннехристианских "канонах" Ипполита, Феофила и Кирилла, проставлялись "династические" годы княжений или владычества церковных иерархов.

    Впрочем, уже в это время русская церковь обладала, вероятно, надежным средством для преодоления возможных противоречий в определении Великого дня; таковым было объявление даты предстоящей Пасхи на церковных соборах. Подобная практика сложилась, вероятно, сразу после Никейского собора, она была оговорена в греческих Номоканонах, из них попала в общеславянскую редакцию

    72


    Кормчей и, наконец, в ее русские переработки109. Надо признать тогда, что церковные соборы и XI-XII вв. были явлением постоянным, что, кстати, подтверждается летописью. Так, в 6616 г. ПВЛ прямо и довольно обыденно говорится о "всЪх зборЪхъ" /I, 283; II, 260/, а при внимательном взгляде на прочие известия источника мы можем обнаружить косвенные указания на неоднократное проведение поместных или архирейских соборов русской церкви во второй половине XI -- начале XII в. К ним можно отнести те летописные сюжеты, действующими лицами которых являются не только митрополит, его клир), игумены, "Попове и черноризцы" (всех их можно принять за киевлян), но и главы периферийных епархий, по странному стечению обстоятельств постоянно присутствующие рядом с киевским священством примерно в те самые дни, которые отводились, если верить Кормчим, для соборного "извещения" дня Пасхи (апрель и август). Так, в Вышгороде в 6580 г. при перенесении мощей Бориса и Глеба 20.05 (о дате см. 2.3) кроме митрополита Георгия присутствовали переяславский епископ Петр, юрьевский Михаил, два киевских, черниговский и переяславский игумены и, кроме того, "вси игумени" /I, 181-182; II, 171-172/;представительную компанию, состоящую из трех епископов, мы обнаруживаем рядом с митрополитом Иоанном при освящении церкви св. Михаила в 6596 г. /I, 207-"д"; II, 199/, причем, это событие происходило, скорее всего, 23.05110, то же самое год спустя при освящении Киево-Печерс-кой Богородичной церкви /I, 207--"ж"; II, 199/, которое вполне могло быть в день Успения (15.08), столь свято почитаемый в этом монастыре (он неоднократно упоминался в печерских известиях ПВЛ и ЖФП); еще через два года при перезахоронении Феодосия в наличии имелся весьма солидный кворум ..... четыре епископа и "игумени от всЪхъ манас-

    тыревъ с черноризци", а дело происходило опять же накануне Успения Богородицы /I, 211; II, 202-203/, в апрельском погребении князя Всеволода в 6601 г. участвовали "епископи, и игумени, и черноризьци, и Попове", в том же году, но чуть позже, в мае, они хоронили его сына Ростислава /I, 217, 221; II, 207, 211-212/, а в конце апреля --начале мая 6604 г. Олег Святославич отказался прибыть в Киев и предстать "пред епископы и пред игумены", которые, видимо, здесь его уже поджидали /I, 229-230; II, 220-221/; в апреле 6621 г. Владимира Мономаха в Киеве встречали митрополит Никифор, епископы и прочая братия /II, 276/ и, наконец, такой же широкий круг представителей духовенства участвовал в перенесении святых мощей в Вышгороде в начале мая 6623 г. /II, 280/. В иное же время года митрополит, как видно из ПВЛ, обходился услугами своих ближайших сподвижников111.

    4.5. СТРУКТУРА ДРЕВНЕРУССКОГО ПАСХАЛЬНОГО ГОДА

    Весьма важной проблемой является реконструкция структуры древнерусского пасхального года, поскольку он имел не только служебное значение, но и определял календарный порядок счета дней недель и юлианских чисел (см, 4.2). Наиболее подробную попытку такой реконструкции ранее предпринял Н.В. Степанов112; она может быть признана в целом удачной, хотя ограничение ее только летописными материалами не избавило исследователя от ошибок и упущений.

    В русских средневековых евангелиях-апракос, отсчет семидневок113 всегда начинался с дня Пасхи, но нет сомнений в том, что практически начало пасхального года определялось так, как это делалось в списках Триоди XI-XIV вв., т.е. оно относилось к понедельнику, следующему за неделей (воскресением) мытаря и фарисея. Юлианское число этой недели устанавливалось от дня Светлого Воскресения Христова отсчетом в обратную сторону (т.е. от марта-апреля к январю-февралю) 71 дня (об этом счете см. 4.2). Первая семидневка пасхального года, как явствует из всех церковно-cлужебных книг, начиналась понедельником и заканчивалась неделей (воскресением) блудного сына, причем, название последнего дня еще не было перенесено на всю семидневку, как это делается в современной Пасхалии. Вообще же в древнерусской неслужебной письменности два этих названия (неделя мытаря и неделя блудного сына) употреблялись редко и, главным образом, в поучительной литературе114.

    Следующие две седмицы пасхального года, последние перед Великим постом, именовались Мясопустной и Сыропустной (Сырной, Сыроястной, Масленной) по названию относившихся к ним не-дельных (воскресных) дней115. Как и предыдущая семидневка, они считались в порядке от понедельника до воскресения. Именно так они выглядят в Триоди и евангелиях-апракос, а также в некоторых летописных фрагментах: например, в статье 6620 г. ПВЛ календарная дата 9(8).02 обозначала Масленную неделю (воскресение), после которой сразу же начинался пост (см. 1.2), а в статье 6582 г. говорилось о том, что Феодосии Печорский уходил в пещеру накануне Великого поста "в недЪлю Масленую вечерь" и указывалось, что сам пост "начинаем от перваго понедЪлника" /I, 183, 185; II, 173, 176/116.

    Интересно, однако, как представлен только что упомянутый нами сюжет в ЖФП. По версии Нестора, уход Феодосия в пещеру происходил "по вься же дьни святыихъ Мясопущь" /ПЛДР XI--н.XII, 334/. Привычный перевод этой фразы ("на все дни святого Мясопуста") выглядит несуразным, так как заставляет считать, что киево-печерский игумен проводил в затворничестве дни Мясопустной семидневки, хотя из показаний ПВЛ и Пролога, несомненно, следует, что "жесточествие" Феодосия начиналось 14 днями позже, поскольку смысл его и заключался как раз в соблюдении норм Великого поста. Кстати, сам агиограф чуть позже делает поправку, подтверждающую верность летописной и проложной версии: "И се же якоже бЪ отъходя въ постьныя дни въ прЪжЪреченую пещеру [курсив мой. - С.Ц.] /ПЛДР XI-н.XII, 374/. Другими словами, здесь в Успенский список ЖФП закралось

    73

    искажение, изменившее первоначальный текст, где говорилось о том. что Феодосии начинал поститься в пещере "по (т.е. после) святому Мясопусту117. Однако и эта конъектура нуждается в осмыслении, так как между Мясопустной неделей и началом Великого поста расположены еще семь сыропустных дней; кажется, что Нестор был бы более точен, если б написал об уходе Феодосия в пещеру "по святому Сыропусту". Вспомним, однако, что название "святой Мясопуст" или просто "Мясопуст", употребляемое без связи с днями недели, встречается в 6600 г. ПВЛ ("от Филипова дне до Мясопуста" /I, 215; II, 206/) и в "Чудесах св. Николы Чудотворца" XI в. ("бЪ же время святый Мясопустъ" /СДЯ, I, 4956/). Становится понятно, что в XI-XII вв. это название было упрощенным обозначением начальной части пасхального года, предшествовавшей посту и состоящей, как минимум, из двух седмиц (Мясопустной и Сыропустной, а, может быть, еще и недели блудного сына)118. В этом случае ясно, почему "Мясопуст" был выбран летописцем для заключительной годовой границы 6600 г. ПВЛ: с началом Великого поста, как мы знаем, начинался и новый календарный год.

    После "святого Мясопуста" начинались семидневки Великого поста ("Великого говений"). В их счете мы можем выделить два варианта. Первый из них полностью повторяется в современном отсчете великопостных седмиц: шесть начальных седмиц открывались понедельником и заканчивались неделей (воскресением), а последняя семидневка ("Страстная", или "Великая") состояла только из шести дней (понедельник -- суббота), так как ее недельное окончание и было пасхальным воскресением. При этом названия недельных (воскресных) дней каждой великопостной семидневки распространялись на предшествующие им шесть дней: так, к примеру, первая неделя (воскресение) поста называлась Федоровой в честь великомученика Феодора Тирона, поэтому и предваряющие ее дни (понедельник -- суббота) также именовались днями Федоровой или первой недели поста; точно также все дни третьей седмицы поста назывались Средокрестными (Крестопоклонными), потому что именно так именовался ее последний недельный (воскресный) день и т.д. Так считались семидневки поста в евангелиях-апракос XI-XII вв. /ОБ, 127а-202в; Билярский, 110/, следы этого счета мы находим и в хронологических показаниях Ип.-Хл. В рассказе 6604 г. о Кулачской битве артефакты располагались следующим образом: появление Олега Святославича на Клязьме -- ''наста Федорова недЪля [т.е. семидневка. -- С.Ц.] 1 <поста> и приспЪ ... Федорова субота"; сбор дружины Мстислава Владимировича -- "въ тъ день и в другый", т.е. в Федорову субботу и в воскресение; противостояние соперников продолжалось "4 дни", т.е. речь идет уже о днях, последующих за Федоровым воскресением; наконец, приход Вячеслава с половцами -- "у четвертокъ по Федоровой недЪлЪ поста" /II, 229/. Аналогичная картина наблюдается и в рассказе 6619 г. о донском походе: к потоку Дегея русские дружины пришли в шестую неделю поста119, что подтверждается празднованием накануне "Лазарева въскресенъя", а состоявшаяся на следующий день битва с половцами относилась летописцем уже не к этой седмице, а к Страстному понедельнику, т.е. к первому дню следующей семидневки поста /II, 265, 267/.

    Второй порядок счета великопостных недель полагал их начало в недельный (воскресный) день и окончание в субботу (так называемая, ветхозаветная седмица120); таким образом, нумерация и названия недель (воскресных дней) поста распространялись не на предшествующие, а на последующие за ними 6 дней. Так, в том же рассказе 6604 г. о Кулачской битве, содержащемся в Л., приход Вячеслава на помощь старшему брату датирован не четвергом после Федоровой недели, а четвергом Федоровой недели /I, 238-239/;это могло быть только в случае начала всей Федоровой семидневки в день Федорова воскресения и окончания ее в следующую субботу, т.е. накануне второго воскресения поста. Аналогичное расположение пасхальных элементов отмечается и в ЖФП, где сказано о том, что затворничество Феодосия в пещере продолжалось "до Врьбныя недЪля и въ пятокъ тоя недЪля ... прихожааше къ братии" /ПЛДР XI-н.XII, 334/. "Вербной" в пасхальном году называлась пятая неделя (воскресение) поста121, но ясно, что Нестор здесь имел в виду всю Вербную семидневку122. Ее построение станет понятным, если мы обратимся к параллельному рассказу 6582 г. ПВЛ: здесь говорится о том, что Феодосий возвращался в монастырь "въ пятокъ на канунъ Лазаревъ", а затем "празднова ... недЪлю ЦвЪтную [но не Вербную! -- С.Ц.]" /I, 185-186; II, 175-176/. Лазарево воскресение и Цветная неделя это -- соответственно шестая суббота и шестое воскресение поста, значит Вербная пятница в рассказе ЖФП следовала за Вербной неделей123.

    "Ветхозаветный" порядок счета семидневок мог предполагать начало пощения уже на день раньше первого понедельника Великого поста, и именно с этим мы сталкиваемся в показании ЧБГ в рассказе об исцелении "жены сухорукой": "Пребысть же тако до святаго и Великого поста; наставши же недЪли МаслопустнЪй, вземши же и несоша ю..." /ЖБГ, 24/, из чего ясно, что первая седмица поста в представлении Нестора начиналась еще в Сыропустное (Масленное) воскресение. Этим-то, вероятно, и объяснялось отмеченное нами выше перенесение названия "Мясопуст" не только на дни Мясопустной седмицы, но и на шесть дней (понедельник-суббота) следующей семидневки, которые теряли наименование "сыропустных", поскольку сама Сыропустная неделя (воскресение) попадала уже в пределы поста.

    Существование двух вариантов счета недель Великого поста подтверждается еще и тем, что в древнерусских списках Триоди отмечаются два вида ее деления на Постную и Цветную части. Так, в одних списках Постная Триодь продолжается до Великой субботы (т.е. до субботы накануне пасхального дня), а с пасхальной службы начинается Цветная Триодь, и это деление отражало первый вариант счета семидневок; в других списках границей двух частей гимнографической книги являлась пятница накануне Лазаревой субботы (т.е. шестой субботы поста)124, что соответствовало правилам второго варианта счета.

    Двойственность счета великопостных седмиц не являлась, видимо, русским изобретением и отражала возникшее еще в глубокой древности различие в понимании содержательной подоплеки поста. По одной версии, более близкой к конкретным евангельским

    74


    сюжетам, первые 40 дней поста (от первого понедельника до шестой пятницы включительно) посвящались пребыванию Исуса Христа в Иорданской пустыне, а последние дни (от шестой субботы до седьмой субботы) -- трагическим событиям последних часов его жизни125. По другим представлениям, восходившим к поучениям Иоанна Златоуста (V в.), все 48 постных дней (от понедельника Федоровой недели до Страстной субботы включительно) воспринимались как цельная, без внутренних подразделений, форма сопричастности верующих ко всем земным страданиям Сына Божьего126.

    Впрочем, нам интересно совсем другое: в древнерусских предпасхальных календарных датировках могут отмечаться расхождения на семь дней, что объясняется применением той или иной схемы при переводе пасхально-недельных дат Великого поста на юлианские числа. Так, мы уже отмечали раньше (см. 2.3) противоречие в датировке Немизской битвы в Р.:МАк. (10.03.6574 г.) и в Л., Ип. и Хл. (3.03.6575 г.). Вполне возможно, что обе юлианские даты подразумевали одно и то же пасхально-недельное обозначение ("в понедельник пятой седмицы поста"), только в одном случае оно было переведено на юлианский календарь по первой схеме великопостного счета (3. 03. 1068 г.), в другом - по второй схеме (10.03.1068 г.).

    Помимо того, совершенно понятной становится теперь причина отсутствия у древнерусских хронологов XI-XII вв. единообразных представлений о начальной границе великопостного новогодия (см. 4.3 и табл. XX). Строго говоря, "единообразие" в этом вопросе было: все без исключения древнерусские "книжники", употреблявшие эту форму новогодия, начинали отсчитывать свои годы с первого дня Федоровой недели (первая семидневка поста), но одни из них за первый день нового года принимали понедельник Федоровой семидневки (по первой схеме счета), а другие -- Федорове воскресение (по второй схеме счета).

    Особую сложность для нас представляет то, что в предпасхальных расчетах древнерусских компутистов оба варианта вычислений применялись в слитной форме. Так, например, в летописном рассказе о Феодосии в 6582 г. ПВЛ проявился, как было сказано выше, второй порядок расчета великопостных семидневок, но начало поста относилось, тем не менее, к понедельнику перед Федоровым воскресением, что соответствовало правилам первой схемы. Точно так же в подробном рассказе 6619 г. Ип.-Хл. о донском походе граница шестой и Страстной седмиц определялась по первой схеме счета, однако начало Средокрестной недели отнесено к воскресению. Естественно, что самостоятельные попытки русских хронологов совместить или исправить два вида пасхально-недельного счета могли приводить к грубым ошибкам, свидетельство чему отыскивается в поздних списках ПВЛ. В СПЛ, Вл. и Ростовской летописи, например, в 6608 г. Средокрестной названа четвертая, а не третья неделя поста (см. прим. 28 к главе 2); такие ошибки появлялись при попытке перейти от второго способа счета великопостных семидневок к первому, но при этом за начало Федоровой седмицы принимался не первый, а второй понедельник поста.

    От Пасхи начинался счет семидневок в порядке воскресение -- суббота. Такой порядок подтверждается многочисленными примерами из источников: ПВЛ, 6601 г. -- "минувшю Велику дни, прешедши ПразднЪй недЪли [т.е. прошло уже семь дней, включая Светлое Воскресение. -- С.Ц.], в день Антипаскы" /I, 217-218; II, 208/, УЧ -"Пасха бяше была... марта 22, Благовещение [т.е. 25.03 -- С.Ц.] бяше было среде Праздный недЪли [т.е. среда относилась к той же семидневке, что и более раннее пасхальное воскресение]" /УЧ, 190/ ХИД -- "в Великую пятницу" Даниил вознамерился поставить кадило к гробу Господнему, затем он наблюдал служебные церемонии в Лавре св. Саввы "заутра... в Великую Субботу" и "на утрени въ Святую недЪлю", но далее следует уже дата "по 3-емъ дни Въскресения Господня" /ПЛДР XII, 106-112/, т.е. этот "3-й день" паломник связывал с предшествующим ему пасхальным воскресением; заглавие одного из сочинений Кирилла Туровского ("Похвала Иосифу по Пасце в неделю 3-ю и о мироносицах" /Сухомлинов, 25/) свидетельствует о том, что назвать "неделей мироносиц" третье воскресение можно было только тогда, когда счет семидневок начинался от Пасхи, причем, сам Великий день должен обозначаться первым воскресением; наконец, подобным же образом располагались первые послепасхальные дни в Цветной Триоди и евангелиях-апракос127.

    Как долго после Пасхи продолжался подобный счет недельных дней? Во всяком случае, он охватывал первые пять послепасхальных семидневок (Светлая или Праздная, вторая по Пасхе или Антипасхальная, третья или о мироносицах, четвертая или о расслабленном, пятая по Пасхе). В дальнейшем счете, однако, наблюдаются разночтения. По одной версии, порядок счета воскресение-суббота продолжался до субботы седьмой седмицы но Пасхе, т.е. он следовал до самого дня Пятидесятницы; этот "пентикостный" вариант послепасхального счета отразился в Цветной Триоди, евангелиях-апракос и в "Словах" Кирилла Туровского128. Вместе с тем, очевидно, что другие древнерусские пасхалисты обрывали этот счет раньше, днем Вознесения Господнего (40 день после Пасхи, т.е. четверг шестой послепасхальной семидневки.) и в дальнейших календарно-недельных определениях ориентировались уже на этот праздник. Неоднократно встречаемые в источниках указания на вторую неделю по Вознесению129 показывают, что "Вознесенский" послепасхальный счет никак не согласовывался с пентикостным. Наш главный источник вообще убеждает нас в том, что Вознесенский счет довольно глубоко простирался в глубь пасхального года. В статье 6601 г. ПВЛ летописец сначала описал поражение русских у Треполья "въ день Възнесенья Господа нашего Исуса Христа, мЪсяца мая въ 26", а затем указал, что половцы осаждали Торческ "недЪль 9"; ясно, что эти девять недель в данном случае считались от дня Вознесения, так как такой расчет и выводит на конечную дату сюжета о половецком нашествии -- 24.07.6601 г. /I, 221-222; II, 211-212/.По этим указаниям можно даже реконструировать порядок Вознесенского счета дней недели: к первой неделе по Вознесению относились лишь три дня (пятница -- воскресение), следующие за праздничным четвергом, а далее счет семидневок велся от понедельника до воскресения. Если бы летописец учитывал здесь дни иначе (от воскресения

    75

    до субботы), тогда бы до 24.07 от Вознесения он насчитал только 8 полных семидневок и не смог бы написать о том, что половцы "стояша около града недель 9".

    Аналогов Вознесенскому способу счета семидневок мы не находим ни в средневековой восточной Пасхалии, ни в современном пасхальном году, поэтому его можно считать истинно русским хронологическим приемом, появившимся еще во второй половине XI в. Выделение дня Вознесения из дней Пентикостии в особый хронологический ориентир произошло, вероятно, потому, что, во-первых, этот праздник входил в число "двунадесяти" важнейших торжеств христианского годичного цикла. Во-вторых, этому способствовал сам порядок послепасхальной церковной службы: дело в том, что накануне дня Вознесения отмечается Отдание Пасхи, после чего происходит смена антифонов и отпустов130. Нельзя не учитывать и того, что послевознесенские дни совмещались с важнейшими славяно-языческими праздничными вехами (Русальная неделя и Семик). Еще в XIX в. было отмечено, что современная привязка Русальной недели к седьмой, послепасхальной седмице, а Семика к седьмому четвергу после Пасхи является относительно поздним кален-дарно-хронологическим образованием, цель которого заключалась в приспособлении дохристианских элементов к структуре пасхального года131. Из этого следует, что в первоначальном виде эти языческие празднества не имели такой жесткой увязки с пасхальным календарем, как это было в XIX-XX вв.132, поэтому их периодичное совпадение с праздником Вознесения и послевознесенскими днями могло послужить поводом к появлению такого порядка отсчета семидневок, который соответствовал как христианским правилам, так и языческим времяисчислительным нормам.

    Вернемся, однако, к более распространенному на Руси пентикостному отсчету послепасхальных дней. В его употреблении существовала крайняя граница, перебивавшая порядок счета семидневок от воскресения до субботы. Чаще всего отмечается та версия, что отразилась в Цветной Триоди и еванге-лиях-апракос XI-XII вв. и сохранилась в структуре современного пасхального года: здесь пснтикост-ный счет прерывается накануне Пятидесятницы, сам этот праздник не входит в состав какой-либо седмицы, а следующая за ним семидневка (последняя неделя Триоди, неделя всех святых) начинается уже понедельником и заканчивается воскресением. Все остальные семидневки пасхального года вплоть до его окончания исчислялись по этому же образцу, и, кроме того, их нумерация велась от праздника Пятидесятницы. Эта пентикостно-триодная схема счета недель наблюдается и в источниках, не связанных непосредственно с церковной службой, в том числе и в ПВЛ133.

    Не всегда, однако, граница окончания пенти-костного счета проходила по дню Пятидесятницы, как в Цветной Триоди. Об этом свидетельствует Евангелие-апракос, переписанное в 1307 г. попом Поликарпом: здесь чтения Евангелия от Иоанна продолжались до субботы по Пятидесятнице (в евангелиях XI-XII вв. только до понедельника по Пятидесятнице), а потом начинались чтения от Матфея. Именно поэтому дни недели всех святых (первая неделя после Пятидесятницы) и дни следующих недель в Поликарповом Евангелии располагались в порядке воскресение -- суббота. А.В. Горский и К.И. Невоструев почему-то посчитали этот образец соответствующим современному пасхальному расписанию седмиц, с чем согласился и Н.В. Степанов134, но на самом деле в Евангелии 1307 г. мы наблюдаем случай, когда пентикостная схема счета семидневок продолжалась, в отличие от пасхального календаря XIX-XX вв., и после Пятидесятницы. Точно также, как и в случае с двумя вариантами счета великопостных седмиц, мы видим, что пентикостно-триодная (тип Триоди, ОЕ и МЕ) и продолженная пентикостная (тип Евангелия 1307 г.) схемы счета совпадали только в нумерации недельных (воскресных) дней после Пятидесятницы и расходились в обозначении всех других дней педели; действительно, для составителя ОЕ, например, дни первой недели после Пятидесятницы начинались с того понедельника, что сразу же следовал за Трои-циным воскресением, но, по представлениям Поликарпа, первая неделя начиналась на седьмой день после Троицы. Пример того, как существование двух разновидностей пентикостного счета сказалось на исторических датировках, мы имеем в 6616 г. ПВЛ (см. 1.2): летописец, применявший постмартовское времяисчисление и пентикостно-триодную схему счета недель, пересчитал на юлианский календарь первоначальную дату "в 6-ю субботу по Пятидесятнице' как 24.07 (это число, действительно, было шестой субботой после Троицы в 1109г.), тогда как его коллега, использовавший мартовский год и продолженную пентикостную схему, за шестую субботу после Троицы (в 1108 г. -- 4.07) принял седьмую (11.07). Другой похожий пример находится в УЧ: в Погодинском списке (XVI в.) сказано, что "Петров день в понедельник 6 недЪль поста" /УЧ, 190/, но в Румянцевском списке (копия XIX в. с утраченного Софийского списка XV-XVI вв.) день Петра и Павла (29.06) отнесен к седьмой неделе Петрова поста135; первое показание было высчитано по продолженной gентикостной схеме, второе -- по пентикостно-триодной.

    Петров и Рождественский (Филиппов) посты не нарушали порядка счета седмиц, установленного после Пятидесятницы, следовательно, он продолжался без каких-либо отклонений до начала следующего седмичного годичного цикла136. Как видно, структура древнерусского пасхального года, подобно прочим времяисчислительным элементам XI-XII вв., существовала в нескольких вариантах и, кроме того, отличалась от "классического" и современного образцов весьма своеобразными деталями, имевшими местное происхождение.

    76


    ГЛАВА 5

    КОНКРЕТНО-ИСТОРИЧЕСКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ВРЕМЯИСЧИСЛИТЕЛЬНЫХ СИСТЕМ ДРЕВНЕЙ РУСИ В XI - НАЧАЛЕ XII В.

    5.1. ОФИЦИАЛЬНОЕ ВРЕМЯИСЧИСЛЕНИЕ КИЕВСКОЙ МИТРОПОЛИИ И КИЕВСКИЙ МОНАСТЫРСКИЙ СЧЕТ ВРЕМЕНИ

    Несомненно, что с утверждением в Киевской митрополии константинопольского образца церковной службы столичный Софийский собор стал центром распространения на Руси византийских стандартов учета времени (константинопольская эра летосчисления, сентябрьский календарный стиль, сентябрьский строй Пасхалии, пасхальный порядок расчета юлианских чисел и cедмичных дней и пр.). Если мы вспомним, что сентябрьская константинопольская основа отмечалась во всех киевских источниках ПВЛ (Печерскнй свод середины 70-х гг. XI в., выдубицкие записи второй половины XI --начала XII в. и свод Сильвестра 1116 г., "постмартовский" свод начала 20-х гг. XII в.), то найдем в этом свидетельство длительного и стабильного применения в столице официальных византийских хронологических норм, что, конечно же, определялось влиянием митрополичьего клира.

    В составе ПВЛ в известиях конца X -- первой половины XI в. мм можем отметить очевидные следы погодных записей, сделанных современниками событий. Это, во-первых, известия с точными календарными датами, которые в начальной части этого "блока", вероятно, "размылись" позднейшими редакторскими сокращениями (сохранились только две святочные даты в статье 6504 г.), но с 6562 г. календарно-недельные показания встречаются здесь все чаще. Во-вторых, это -- лаконичные по содержанию известия как особого, так и повседневного характера, авторы которых явно не заботились об их понимании позднейшими читателями, например: "В лЪто 6537. Мирно бысть... В лЪто 6540. Ярославъ поча ставити городы по Ръси [какие и где конкретно? -- С.Ц.]. В лЪто 6541. Мьстиславичь Еустафий умре [где умер? где погребен?]... В лЪто 6544. Ярославъ иде на ятвягы [чем закончился поход?]... В лЪто 6552. Выгребоша 2 князя, Ярополка и Ольга... и положиша я въ церкви святыя Богородица [в какой? в Киеве в то время была уже не одна св. Богородица, а кроме того, Богородичные храмы были и в других городах]" /I, 149-155; II, 137-143/ и т.д. Все эти типичные погодные записи входили в состав сентябрьского константинопольского слоя ПВЛ, хотя в целом очевидно пренебрежительное отношение их авторов к хронологической атрибутации. Эти заметки отличает, к тому же, политическая индифферентность, проявляющаяся в однообразном и бесстрастном описании событий из жизни антагонистических княжеских семей.

    Все это получает соответствующее объяснение, если мы признаем, что погодные записи велись при дворе митрополита. Ставленник Константинопольской патриархии являлся влиятельнейшей персоной в Киеве и был относительно независим от светской власти, что позволяло ему самому и его окружению сохранять высокомерный нейтралитет во внутригосударственных распрях. Культурные запросы подвигали главу русской церкви к руководству литературной работой и к созданию исторических произведений на манер византийских хроник, но при этом писателям не могли не передаться взгляды их духовного наставника-инородца, смотревшего на Русь как на страну вчера еще варварскую, а ныне являвшуюся второразрядной митрополией, история которой не заслуживала создания обобщающего концептуального труда. В этом случае вполне можно было ограничиться краткой погодной фиксацией событий, а для их систематического расположения использовать хорошо знакомую киево-софийским клирошанам константинопольскую сентябрьскую схему времяисчисления, применявшуюся в пасхальных расчетах и в расписаниях церковных служб1.

    А.А. Шахматов, а вслед за ним и другие исследователи считали, что погодные летописные записи появились в Киеве довольно поздно, в последней четверти XI в.2 Однако сам же А. А. Шахматов соглашался с мнением А.А. Куника о том, что в статьях 65О8-66О1 гг. ПВЛ отразился Синодик (или Помянник) киевских князей, который год за годом (т.е. в погодном порядке!) кратко описывал преставления членов княжеских фамилий3. Интересно, однако, как А.А. Куник реконструировал состав этого мартиролога: он утверждал, что в нем отмечались не только даты смерти, но и даты рождения князей, а также "исторические сказания". Таким образом, оба ученых непроизвольно подразумевали не что иное, как погодное летописное произведение, включавшее в свой состав не только некрологические сведения, но и массу других, самых разнообразных исторических известий. В таком случае можно объяснить и факт, вызвавший удивление А.А. Шахматова (малое количество точных календарных датировок в Синодике, что неприемлемо для христианского номинального обряда, но вполне совместимо с традициями нарождавшегося летописного жанра).

    Маловыразительные киево-софийские погодные записи оказали, тем не менее, влияние на развитие монастырского летописания. Подражание митрополичьим "книжникам" ранее всего воплотилось в летописную форму в Киево-Печерском монастыре св. Богородицы, где в 1073-1075 гг. было завершено сочинение, которое и сохранило нам древнейшие погодные записи св. Софии. Печерскцй автор

    77


    не ограничился, однако, простой перепиской кратких софийских заметок и дополнил их собственными наблюдениями за столичными происшествиями конца 60-х - начала 70-х гг., а также устными преданиями из истории своей обители. Такой подход определил и характер хронологических элементов свода, раскрывающих нам особенности киево-печерского времяисчисления третьи четверти XI столетия.

    Его основу составляли элементы, позаимствованные из официального софийского счета времени, а именно: счет сентябрьских лет от С.М. по константинопольской схеме; преимущественное употребление в календарно-недельном счете пасхальной "оболочки" (ярче всего это проявилось в несомненном киево-печерском повествовании 6582 г.) и, реже, святочной (6575 г., "в день бо Въздвиженья"). Все эти элементы, кстати, соответствовали хронологическим показаниям Студийского Устава, введенного в монастыре игуменом Феодосией.

    Вместе с. тем, в печерском времяисчислении тех лет отчетливо видны и нехарактерные для официально-церковного счета хронологические элементы, которые можно связать с национальной языческой традицией. Это -- относительный учет лет, месяцев и дней (6567 г. -- "лЪт 20 и 4"; 6571 г. --"дний 5", "на 4-е бо лЪто"; 6575 г. -- "мЪсяць 7"), который отразился и в других памятниках киево-печерской письменности (ЧБГ и ЖФП). В показаниях киево-печерского свода мы можем отметить и отступления от триодной схемы пасхально-седмич-ного счета (см. 4.5).

    Итак, в середине 70-х гг. XI в. киево-печерская монастырская братия соединила официальноцерковное времяисчисление с элементами традиционного русского счета времени и приспособила это соединение не только к потребностям летописания, но и к своей повседневной жизни. Для древнерусской столицы это был первый опыт внедрения христианской хронологии в обиходную времяисчисли-тельную практику. Судя по всему, подобным же образом счет времени в Киево-Печерском монастыре велся и в последние десятилетия XI, и в начале XII в., хотя об этом периоде мы имеем весьма скудные сведения4. Скорее всего, киево-софийский счетный стандарт продолжал окалывать решающее влияние на хронологические воззрения наследников Феодосия: так, об этом свидетельствует сентябрьский индиктовый счет в статье 6599 г. ПВЛ и календарно-недельная дата 6604 г. ("въ 20... мЪсяца <июля>, в пятокъ"). Вместе с тем, монастырское времяисчисление эволюционизировало, вероятно, по пути упрощения официальных норм и их дальнейшей адаптации к дохристианским русским традициям: календарные даты ЖФП и подробного печерского рассказа о перенесении мощей Феодосия (6599 г. ПВЛ) показывают, что Нестор и его современники, в отличии от предыдущих поколений печерских иноков, отдавали предпочтение святочно-юлианской форме определения дневных дат с использованием относительного "включающего" счета, что было намного проще проведения трудоемких и каверзных пасхальных расчетов. Стабильный характер времяисчисления этого монастырского центра позволяет нам произвести предельно точную редукцию некоторых нелетописных датировок, относящихся к местной литературной традиции конца XI в.: постройка Феодосием первого храма св. Богородицы, датированная в ЖФП 6570 г. /ПЛДР XI-н. XII, 334/, происходила в 09.1061 г. -08.1062 г., основание новой печерской церкви было в 09.1072г. 08.1073г. (6581 г. КПП), а освящение местной церкви митрополитом Иоанном относится к 09.1088г. -- 08.1089 г. (6597г. КПП) /ПЛДР XII, 422, 430/)5.

    Однако в то самое время, когда Киево-Печерский монастырь продолжал следовать в русле официально-церковной хронологической традиции, рядом с ним уже появилось новаторское направление в счете времени: Киево-Выдубицкий монастырь св. Михаила нарушил безраздельное господство сентябрьского константинопольского счета в столице митрополии. Полнее всего образец выдубицкой системы учета времени был представлен в летописном своде 1116 г. игумена этой обители Сильвестра, но несомненно, что он был не ее основателем, а только продолжателем: первые мартовские записи, принадлежавшие перу очевидцев описываемых событий, появились десятилетне спустя после основания монастыря, во второй половине 70-х гг. XI в. Совсем не случайно это событие совпало по времени с первым киевским княжением Всеволода Ярославича (1.01.1077 г. -- 07.1078 г.). Становится ясно, что решительное и в некоторой степени кощунственное отступление выдубицких хронологов от киево-софийских стандартов определялось, в первую очередь, стремлением уподобить монастырский счет времяисчислительным традициям патронального княжеского дома, глава которого неожиданно оказался на киевском престоле; в такой форме михайловская братия стремилась отреагировать на изменение политической ситуации и лишний раз выразить признательность основателю монастыря. Впрочем, оправдание своему самоуправству выдубицкие монахи находили, вероятно, в переводной византийской литературе; к примеру, Сильвестр, включавший погодные записи предшественников в свой свод, подкрепил их хронологию авторитетом ХГА, где прямо говорилось: "Тако и нами, аще и 1-й март чтеться" /ХГА, 102/.

    Судя по всему, письменных источников переяславского происхождения киево-выдубицкие летописцы конца XI-XII вв. в своем распоряжении не имели: это ясно хотя бы потому, что никаких оригинальных сведений о деятельности Всеволода и его сыновей в их удельном городе ни погодные записи, ни свод 1116 г. не приводят (они появились в ПВЛ позже). Вероятно, поэтому в монастыре св. Михаила остался невостребованный ульрамарговский календарный стиль, который, с одной стороны, удовлетворял полуязыческим хронологическим пристрастиям переяславских князей (см. 5.5), а с другой, не противоречил официальным пасхальным сентябрьским нормам (см. 4.3.) Усвоив более неудачную во всех отношениях константинопольскую мартовскую схему счета, компутисты "монастыря Всеволожа" тем самым необычайно осложнили себе задачу: мартовские летописные годы от С.М. им приходилось считать независимо от употреблявшегося в церковной практике сентябрьского константинопольского счета, полностью отказаться от которого они, тем не менее, не могли, так как иного средства определения Пасхи и недельных дней на Руси в то время просто-напросто не было.

    78


    Соединение двух параллельных линий счета приводило, как показывает свод Сильвестра, к многочисленным хронологическим ошибкам, тем более, что эта компиляция осложнялась еще и включением ультрамартовского слоя из свода Василия (см. 5.3). Что касается датировок Василия, то составитель Выдубицкого свода 1116 г. принимал их за мартовские и лишь изредка менял в них календарные элементы (6603, 6608 гг.), но с сентябрьскими показаниями он поступал иначе, разделяя сентябрьские годы на две половины (сентябрь-февраль, март-август) и относя их к различным мартовским годам. Не всегда, правда, перемещение этих полугодичных отрезков Сильвестр проводил с должной точностью: так, например, после рассказа об избиении половецкого посольства, первоначально относившегося к первой половине 6604 сентябрьского года, он разместил события второй половины 6603 г., хотя чередование половин должно было иметь обратный порядок; примерно так же ошибочно игуменом-летописцем были соединены и известия сентябрьских 6613 и 6614 гг. (поставления епископов Лазаря, Мины и Амфилохия), которые он попробовал при способить под мартовские правила времяисчисления (см. 1.1, 2.1).

    Итак, хронологическое новаторство киево-вы.дубицких монахов в конце XI -- начале XII в. было продиктовано прежде всего политической конъюнктурой и подражанием византийской хронографии. В календарном счете дней братия св. Михаила отдавала безусловное предпочтение пасхальной форме: наглядный пример -- многочисленные пасхально-юлианские даты рассказа о смерти Всеволода и половецком нашествии в 6601 г. ПВЛ, среди которых встречается лишь одна святочная дата, причем, это -- единственный случай в мартовском слое; не менее наглядно это продемонстрировал Сильвестр, поменявший святочно-юлианскую дату Уветичевского съезда из статьи 6608 г. летописи Василия на пасхально-юлианскую. В то же время, относительные даты дохристианского образца в мартовских известиях свода 1116 г. были редкостью (6601 г.--- "княживъ лЪт 15 КыевЪ"; 6605 г. --"2 дни", "3 дни и в 4-й"), причем, и они содержали черты пасхального счета (6601 г. -- "и стояша около града недЪль 9 [после Вознесения. -- С.Ц.]"; 6605 г. -- "и стоя Святополкъ около града 7 недель... А Святополкъ вниде в град в Великую суботу" /I, 221, 269; II, 211, 244/). Официозность выдубицкого времяисчисления подчеркивалась и использованием в летописных датах индик-товых показаний; в своде 1116 г. это отмечается как в авторских записях (6601 г., приписка Сильвестра), так и в выписках из источников нелетописного происхождения (ХГА, русско-византийские договоры).

    Однако совсем отстраниться от исконно русских хронологических традиций летописцы Выдубицкого монастыря не могли. Пример статьи 6611 г. прямо указывает на то, что Сильвестр не употреблял стабильное мартовское новогодие, а начинал новый год с первой недели (воскресения) Великого поста (см. 2.1 и 4.3). Великопостное новогодие, как мы выяснили раньше, содержало в своей основе черты старинного древнерусского лунно-солнечного календаря, прикрытые пасхальной формой. Несомненно, что эта разновидность новогодия не была изобретена в самом монастыре св. Михаила; она появилась здесь относительно поздно (см. 5.3), но несомненно также и то, что игумен-летописец не был бессмысленным копировщиком этого хронологического элемента, а вполне продуманно употреблял его в своем сочинении для проведения годовых границ. Вполне возможно и то, что мартовский великопостный счет во втором десятилетии XII в. но инициативе Сильвестра внедрялся и в повседневное времяисчисление монастыря, не вытесняя, впрочем, сентябрьских служебных правил. В пользу таких соображений свидетельствует тот факт, что через несколько лет после появления свода 1116 г. великопостную форму новогодия переняли от своих выдубицких коллег киево-печерские послушники, что, видимо, нельзя было сделать гак быстро лишь методом литературного заимствования.

    Сам же Киево-Печерский монастырь во втором десятилетии XII в. неожиданно стал законодателем новой хронологической моды. Речь идет о константинопольском постмартовском счете, киево-печерская принадлежность которого очевидна хотя бы потому, что все летописные известия начала XI [ в. об этой обители имеют постмартовские датировки6, а все остальные постмартовские сообщения 6615-6633 гг. ПВЛ охватывают преимущественно регион Южной Руси (Киев, Переяславль-Русский, Чернигов, Белгород, лишь два известия касаются юго-западного региона). Среди постмартовских артефактов этих статей мы обнаруживаем типичные для киево-печерских летописцев второй половины XI --начала XII в. приемы датирования, что лишний раз подтверждает местное происхождение этой системы и свидетельствует об определенной преемственности в развитии монастырского времяисчисления. Это, во-первых, пристрастие к святочному датированию, причем главными ориентирами были "двунадесятые" праздники (6620, 6626 и 6629 гг. -- Богоявление) и, как и полагалось черноризцам св. Богородицы, богородичные дни (6615 г. -- Успение, 6617 г. -- Положение ризы); пасхальная оболочка юлианских дат использовалась, реже (6615г. --вторник недели о блудном сыне, 6616 г. -- шестая суббота по Пятидесятнице, 6623 г. -- 11-я среда по Пятидесятнице), причем, даты 6616 и 6623 гг. показывают, что послепасхальные расчеты велись по пентикостно-триодной схеме7. Во-вторых, следы ранней печерской традиции мы прослеживаем и в употреблении относительных дат (6620 г.-- "лежа в болести лЪт 25"; 6621 г. -- "живши лЪт шестьдесят в чернечествЪ, а от роженья девяносто лЪтъ и два" /II, 273, 276/). Наконец, как и в монастырском летописании 90-х гг. XI в., в печерском своде начала 20-х гг. XII в. применялись индикты (6615 и 6620 гг.; о причинах отсутствия чисел индиктов см. 4.1).

    Свои хронологические пристрастия киево-пе-черский составитель свода начала 20-х гг. XII в. проявил и при редактировании старинных письменных источников. Так, в текст договора 6453 г. он вставил постмартовский номер индикта, в статьях 6583, 6594, 6608, 6614 и 6615 гг. пересчитал на постмартовский календарь святочно- и пасхально-юлианские даты, изменил календарно-недельные элементы в датах смерти Всеслава в 6609 г. и убийства Итларя в 6603 г., так как они не соответствовали постмартовской схеме счета и др.

    79


    Чем же объясняется переориентация киево-печерского времяисчисления с сентябрьского на весенний стиль? Очевидно, что только внешние и весьма значимые факторы могли нарушить развитие существовавшей уже почти полстолетия монастырской хронологической традиции, которая, к тому же, поддерживалась авторитетом киево-софийского клира. В данном случае мы не наблюдаем такого, как в монастыре св. Михаила, проявления книжного знания, заимствованного у греческих авторов, но опять находим объяснение в общественно-политической обстановке тех лет. Уже при князе Святополке Изяславиче(24.04.1093 г. -- 16.04.1114 г.) монастырь св. Богородицы потерял славу центра, оппозиционного верховной государственной власти, о которой нам с гордостью сообщали печорские авторы второй половины XI в. (ЖФП и статья 6582 г. ПВЛ). Символом консолидации трех влиятельных общественных сил Киева (княжеского двора, митрополичьего клира и черного духовенства) стало внесение в 1109-1110 гг. имени Феодосия Печерского в Синодик, осуществленное митрополитом Никифором по инициативе киево-печерского игумена Феоктиста и при активной поддержке князя Святополка. Переход киевского стола в руки Всеволодовичей в 1114 г. поставил перед "Феодосиевым монастырем" задачу приспособления к изменившейся политической обстановке; монахам необходимо было срочно доказать свою лояльность новой княжеской династии, чтобы сохранить слое исключительное положение и духовное могущество. Именно поэтому в Киево-Печерекой обители стал внедряться весенний календарный стиль, издавна применявшийся в переяславской резиденции Всеволодовичей и в их фамильном монастыре св. Михаила.

    Идейное оформление союза монастыря и новой власти было закреплено в Киево-Печерском летописном своде начала 20-х гг. XII в. Совсем не случайно его литературной основой стал свод 1116 г., появившийся в "монастыре Всеволожьем" и имевший, как мы уже знаем, мартовскую годичную сетку8; сочинение Сильвестра, кроме того, компенсировало плохую осведомленность печорских "писательников" о событиях, происходивших за стенами монастыря9. Не желая, однако, совсем отказываться от местной литературной традиции, составители свода 20-х гг. использовали и монастырские записи за конец XI -- начала XII в., которые, как мы помним, строились по образцу киево-софийского погодного сентябрьского изложения. Навыки сводческой работы были тогда еще внове для киево-печерских авторов. Вспомним, например, что свод 1073-1075 гг. практически был копией погодных записей митрополичьего двора, дополненных только собственными наблюдениями переписчика и устными преданиями об истории монастыря, относительные даты которых сводчик даже не сумел приспособить к годичной сетке и поэтому все их поместил в две статьи. Понятно поэтому, что малоопытных печереких монахов-писателей поджидали большие трудности, для преодоления которых местная литературная школа еще не наработала необходимого запаса компиляторских приемов.

    Самой проблематичной для них оказалась задача согласования хорошо знакомого сентябрьского времяисчисления с неведомым доселе мартовским новогоднем, которому монахи-летописцы и решили отдать предпочтение. Употребление пасхальных терминов 6616 сентябрьского года при 6615 номере года (см. 1,1) показывает, что постмартовский счет появился из ошибочного, но вполне осознанного представления летописцев св. Богородицы о соотношении сентябрьских и мартовских годов: весенний год с номером, отстающим на единицу от сентябрьского года, киево-печерские хронологи начинали не на шесть месяцев раньше, как это следовало бы делать, а на шесть месяцев позже сентябрьского новогодия; такая "синхронизация" основывалась на том, что мартовские годы второй своей половиной (сентябрь-февраль) отставали в нумерации на одно показание от первой половины сентябрьских лет, но за начало этих "мартовских" (т.е. постмартовских) годов принималась середина не синхронных по номеру, а опережающих их но счету сентябрьских годовых отрезков (табл. XIX). К каким невероятным историко-хронологическим построениям приводила неискушенность печерских компутистов, показывает статья 6605 г. ПВЛ, в которой под "пост-мартовским" редакторским "прессом" соединились три годичные статьи летописи Сильвестра (6605-6607 гг.; см. 2.2).

    По примеру выдубицких собратьев, свое "мартовское" новогодие печерские "благочисленники" сделали великопостным, на что указывает статья 6618 г. ПВЛ (см. 4.3 и табл. XX); в этом случае счетное новшество оказалось созвучным старинным монастырским обычаям благоговейного отношения к Великому посту, утвердившимся еще при игумене Феодосии. Во всем же остальном перестройка времяисчисления на чужой манер была неудачной: настоящей мартовской шкалы смета времени киево-псчерским инокам создать все равно не удалось, а изобретенная ненароком постмарговская схема счета существенно расходилась с сентябрьским пасхальным каноном.

    Более того, ностмартовская система учета времени исказила верное, с точки зрения сентябрьской Пасхалии, соотношение юлианских чисел и дней недели, так как она нарушала правила подсчета високосных лет. Можно сделать весьма любопытный вывод о точности киево-печерского счета дней в третьем десятилетии XII в.: в постмартовских годах (М) счет юлианских чисел от седмицы мытаря и фарисея до первого дня марта отставал на сутки от счета соответствующих сентябрьских лет (N+2), если эти сентябрьские годы были високосными, так как в постмартовском исчислении день 29.02 не учитывался; если же високосными были поетмартовекие годы, то, наборот, юлианский счет и N опережал на один день расписание N+2 в том же самом интервале (от понедельника мытаря и фарисея до 1.03)10. Выходит, таким образом, что, как минимум, дважды за каждые 4 года киево-печерские монахи на протяжении 28-56 дней творили церковные праздники, службы и посты не в согласии, например, со своими выдубицкими "коллегами"; впрочем, в таких случаях они, вероятнее всего, корректировали служебное расписание по распорядку Киевского Софийского собора, но на датировке исторических событий эти ошибки могли, тем не менее, сказываться.

    Исторические судьбы постмартовекой и мартовской систем были различными. В своих монастырских центрах они несомненно применялись до конца XII в11. Кроме того, питомцы печорского и

    80


    выдубицкого монастырей, оседавшие в иных древнерусских землях, распространяли там, наподобие миссионеров, хронологические правила воспитавших их обителей; при этом иногда случалось так, что в новых условиях эти системы приобретали по различным причинам более весомое, нежели в Киеве, значение. Показательны в этом отношении два случая: в январе 1114 г. киево-печерский игумен Феоктист, при котором, видимо, и началось преобразование монастырского сентябрьского счета в постмартовский, стал черниговским епископом (это известие есть в 6620 постмартовском году ПВЛ), а уже в статье 6623 г. Ип.-Хл. мы встречаем несомненное постмартовское известие о смерти и похоронах черниговского князя Олега Святославича (см. 1.3), подробность которого выдает очевидца погребальной церемонии в кафедральном Спасском соборе; точно так же, ноставление автора Выдубицкого свода 1116г. на переяславскую кафедру в 1118 г. привело к тому, что мартовский великопостный календарный стиль прочно утвердился в этой епархии (см. 5.5).

    Несогласованность киевских монастырских систем с сентябрьским пасхальным времяисчислением должна была привести к постепенному их исчезновению из счетной практики древнерусских компутистов. Так, видимо, и случилось с постмартовской системой, "затухшей" в XIV в.; самое позднее ее проявление отмечается далеко к западу от Киева, в тексте грамоты Любарта Гедиминовича Луцкой соборной церкви св. Иоанна Богослова ("лета от создания мира 6830, индикта семого, месяца декабря 8 дня" /ДКУ, 176/)12. Впрочем, никто еще не занимался специальным поиском артефактов постмартовской системы в источниках XII-XVII вв. Мартовский же счет, также вроде бы обреченный на исчезновение, сохранился в русском времяисчислении лишь потому, что закрепился в литературной традиции переяславского княжеского дома Мономаховичей и вместе с ней утвердился затем во Владимиро-Суздальской земле.

    5.2. ВРЕМЯИСЧИСЛЕНИЕ НОВГОРОДА

    На северной периферии Древнерусского государства в XI -- начале XII в. времяисчисление развивалось совершенно иным, нежели в Киеве, путем. Напомним, что в новгородских летописных памятниках мы отмечали древний византийско-болгарский хронологический слой в датировке событий первой половины XI в., а в записях новгородских иереев того же времени -- весенний календарный стиль (см. 3.3 и 4.3). Несколько дополнительных наблюдений над хронологическими показаниями новгородских памятников позволяют уточнить эти выводы.

    Исследователи уже неоднократно обращали внимание на противоречие в датировке пожара в Новгородском соборе св. Софии между Син. (15.03.6553 г., суббота) и другими новгородскими летописями (4.03.6557 г., суббота) /НПЛ, 16, 181; IV, 116; V, 130/, причем, большинством из них первая дата объявлялась ошибочной, а вторая -- верной, так как именно она соответствовала правилам константинопольского счета13. Вернее всех оценил это противоречие А.Г. Кузьмин, посчитавший, что в этом случае отразились две самостоятельные записи об одном и том же событии, но и он не представил полного историко-хронологического объяснения14.

    Действительно, разные изводы НПЛ зафиксировали различные варианты местных записей о пожаре, сделанные, видимо, сразу же после бедствия, которое произошло в субботу 4.03.1049 г., только один из очевидцев датировал его 6553 византийско-болгарским годом, а другой -- 6557 константинопольским (09.1048 г. -- 08.1049 г.). Но как же появилось тогда несуразное, на первый взгляд, календарно-недельное показание Син. ("в субботу, ... месяца марта вь 15")? Объяснить его можно только тем, что византинско-болгарская дата первоначально была выражена не юлианским, а пасхально-седмичным обозначением, примерно таким:

    "В 5-ю субботу Великого поста" или "в день Похвалы Богородицы", что и подразумевало 4.03.1049 г. Эта древняя новгородская запись подверглась затем "постмартовскому" редактированию, вследствие чего дата была пересчитана в юлианское число 6553 константинопольского постмартовского года (03.1046 г. -- 02.1047 г.), но при этом была допущена типичная для древнерусских пасхалистов ошибка (см. 4.5), когда вместо пятой субботы поста (8.03.1046 г.) была высчитана шестая (15.03.1046 г.).

    Понятно, что "постмартовская" модификация первоначальной даты не являлась результатом работы создателей постмартовской системы, киево-печероких монахов (см. 5.1), так как в ПВЛ этого сообщения в статье 6553 г. нет. Следовательно, появление вторичных признаков в византийско-болгарской датировке было связано с Новгородом и, что вероятнее всего, с составлением свода второй трети XII в. при дворе епископа Нифонта (см. далее). Почему же из двух местных архаичных записей в этом своде предпочтение было отдано византийско-болгарскому сообщению? Такой выбор можно объяснить только тем, что это известие было позаимствовано из более ранних новгородо-софийских записей, сделанных еще в середине XI в. и столетие спустя ставших одним из источников свода Нифонта. Выходит, что новгородский владычный свод 1050 г., представленный А.А. Шахматовым как компиляция местных и южнорусских архаичных известий с погодными заметками-продолжением15, имел византийско-болгарскую хронологическую шкалу.

    Ее следы отразились и в других датировках новгородских летописей (см. 3.3), а также в одном позднем относительном расчете. Рассказывая о смерти епископа Луки 15.10.6568 г., НЧЛ-СПЛ уточняли, что "бывшю ему епископомъ лЪтъ 23", что подтверждали и перечень Ком., и НВЛ /IV, 119; V,

    81